Я вопросительно поднимаю бровь.

— Оригинальность — это плохо?

— Это зависит от того, кто рискнёт вдохнуть его. Но позвольте вам сказать: самый необычный запах — тот, который запоминается навсегда.

Он приветствует гостей и поворачивается ко мне, чтобы поцеловать руку. Его взгляд, странно торжественный, посылает мне послание, столь же ясное, как и его ласковый блеск.

— Никогда не любите того, кто обращается с вами как с обычной, Эмилия.

Я улыбаюсь его доброжелательности и этой новой дружбе.

— Обещаю вам, Оскар.

Довольный, его силуэт изящно скользит между гостями. Сегодня вечером павлин, кажется, король своего двора.

Когда я оборачиваюсь, дьявол кланяется, приглашая меня царствовать на его дворе.

— Кузина, окажешь ли ты мне честь быть моей Мод?

Не колеблясь, белый лебедь, заворожённый колдовством чёрного лебедя, извиняется тихим, почти сожалеющим шёпотом перед своим кавалером.

Затем, под заворожённым одобрением Теннисона, разочарованием Тобиаса и гневом Лукреции, я позволяю его танцевальному таланту провести меня по озеру нашей судьбы ради бессмертного балета.

Глава 23

Женщины.

Мысли незнакомца

Бак-Роу

Уайтчепел, Лондон

31 августа 1888 года

Женщины. Сучки, которые забирают у тебя всё и не оставляют ничего.

Даже шума своих кишок, вываленных на землю. Даже пепла своих шлюшьих тел. Мать, жена, проститутка. Сколь бы разными они ни были — как небо и ад, — моё лезвие позаботится о том, чтобы отправить их в чистилище.

Бог их рассудит, Сатана сожжёт. Рождённые нечистыми, умершие осквернёнными. Гнилая яма, что служит им carcass [вместилищем], послужит мне для того, чтобы они искупили свои грехи. Я зарою свой нож в их бесплодных органах, я выкопаю это существование из их бесполезных внутренностей. Их создатель ошибся: Еву должна была укусить змея. Заражённая её ядом, задушенная, зарезанная, выпотрошенная, утопленная в своих шлюшьих выделениях!

Вместо этого её семя жеманится, кривляется, получает удовольствие, даже не спрашивая на то позволения. Они раздвигают бёдра быстрее, чем их мозг успевает отдать приказ, быстрее, чем наша сперма успевает утолить их жажду. Они пользуются своей киской, чтобы порабощать львов. Своими грудями — чтобы их поили своим испорченным молоком.

И они пьют его.

О да, они пьют его.

Они им наслаждаются, они просят добавки. Снова и снова, пока не сдохнут с разинутыми ртами. И всё это только ради того, чтобы кончить в пизду шлюхи или чтобы скормить им нашу жидкость, которую они в итоге выплюнут. Слишком кислую для их недостойных желудков. Слишком сладкую для их языков, солёных от их грязных слёз. Да, им достаточно просто поплакать, постонать! И вот лев превращается в котёнка. И всё это ради каких-то грёбаных толчков бёдрами. Мог бы уже и с собакой спариваться!

Но я не буду котом, когда могу быть королём.

Я проникну в них, я заставлю их выть от боли, я разорву их изнутри, пока не останется лишь пустая оболочка, которую я сокрушу своим хвостом. Кровь станет им платьем, их кишки — ожерельями, которыми они смогут себя украсить на своём грёбаном балу в загробном мире!

Вот она приближается, шатаясь. Вот она хочет танцевать для меня на моём лезвии. Мой нож размягчит её плоть, ставшую ростбифом от всех тех членов, которые она позволяла шляться по своему телу, якобы невинному.

Если Господь создал их кровоточащими, на то есть причина.

Я — эта причина. Я — всё это. Я — Дьявол. Я — даже этот грёбаный Бог!

Идите ко мне, мои овечки, чтобы я мог перерезать ваши шлюшьи глотки! Чтобы я мог вспороть ваши обезьяньи животы! Вы даёте жизнь, я раздаю смерть. Кто, по-вашему, побеждает? Уж точно не ёмкость для спермы, которая служит вам улыбкой.

Потому что они забирают у тебя всё и не оставляют ничего. Я стану для неё всем. Я стану для неё ничем. И на этот раз я сделаю всё как надо.

Женщины.

Глава 24

Труп перед завтраком.

Эмилия

Работный дом

Ламбет, Лондон

31 августа 1888 года

Сопровождаемые густым охристым дымом лондонского тумана, мы вместе вступаем на территорию дома Ламбета, уже проснувшегося, несмотря на ранний час.

Учреждённый новым законом о бедных 1834 года, этот работный дом был обязан предоставлять работу мужчинам и женщинам, поражённым нищетой. Хотя «заперты» было бы более точным словом. Приличное общество Лондона, не желая более видеть, как его неимущие оскверняют его мостовые, вымощенные лицемерием, сочло за благо собрать их в этих центрах, где долгие часы работы соседствуют с антисанитарией и недоеданием. Прибыв во двор, к внушительной водонапорной башне, я с ужасом созерцаю усталые и грязные лица камнедробильщиков через решётки их камер. Задержанные на долгие часы, они смогут выйти оттуда, только переправив на другую сторону решётки достаточный вес требуемых обломков. По словам Дориана, большинство из них в итоге покончат с собой, когда других сошлют в колонии. Хотя я тоже отнимаю жизни, мне достаточно увидеть эту жестокость, облачённую в псевдоблаготворительность, чтобы вновь почувствовать себя человеком.

Внезапно один из рабочих отпускает непристойность в мой адрес, вызывая убийственный взгляд Дориана. Его скрытая угроза вскрыть тому грудную клетку его же киркой заставляет грубияна отступить в глубины своей клетки. Крепко сжав мою руку, он затем заставляет нас ускорить шаг, направляя нас в женские кварталы.

Едва мы переступаем порог мрачного краснокирпичного здания, как инспектор Грэм бросается нам навстречу, его шляпа-гомбург расплющена в нетерпеливых руках.

— А, вот вы наконец! Я начал беспоко…

— «Наконец»? — шипит Дориан, в то время как я издаю тихий зевок. — Сейчас 4:30 утра, Томас. В такой час твоя грубость должна была бы, скорее, сплющиться вместе с твоим головным убором и ползти перед нами на брюхе.

Облако страдания омрачает шоколадные глаза инспектора.

— Я... Простите, — заикается он. — Но вы были мне нужны. Доктор Ллевеллин ещё на дежурстве, и я не знаю, через сколько времени он прибудет.

Несмотря на наши разногласия, его смятение вдруг пробуждает во мне жалость. По опыту знаю, насколько жестоким может быть мой опекун со своими использованными инструментами. Он выбирает их, манипулирует ими, вероломно пользуется ими, чтобы затем убрать их в свой саквояж коварного стратега. При этом тщательно стерилизуя их чувства фенолом своего язвительного красноречия.

Потребовалось бы куда больше, чтобы очистить твои, не так ли, Эмилия? Не бойся, твоё лезвие, раскалённое огнём твоей ненависти, в конце концов их прижжёт.

Краем глаза я наблюдаю за ангельскими чертами моего дьявола-наставника. Даже измученный и разъярённый, его лучезарная стать не перестаёт завоёвывать мои мрачные благосклонности. Бабочка, привлечённая соблазнительным пламенем рептилии, — вот кто я такая. Нет, лучше заморозить моё лезвие своим безразличием. Однако даже лёд его глаз не кажется мне достаточно холодным для такого подвига.

Я переношу внимание на полицейского, чьи слезящиеся зрачки раздирают моё сердце, полное снисходительности. В конце концов, между осуждёнными на тщеславный костёр Дориана мы вполне можем поддержать друг друга.

— Не за что извиняться, инспектор Грэм. Если не считать недосыпа моего кузена. Мы вернулись с бала очень поздно, вчера вечером.

Вспышка изумления пробегает по омрачённому лицу его бывшего любовника. Затем, кратко кивнув, он дарит мне благодарную, виноватую улыбку, в то время как мой опекун рычит справа от меня.

— «Сегодня рано утром». Семантика, min sommerfugl.

Я поворачиваюсь к нему с насмешливым видом.

— Это улучшило бы ваше настроение, милорд?

Гроза в его радужках утихает в люциферианском спокойствии, которое не сулит ничего хорошего моему.

— О, многое могло бы его улучшить, Эмилия, — шепчет он вкрадчивым голосом.