Быть может, я наконец найду противника, достойного моего лезвия, прежде чем угаснуть от лезвия моей бабочки.

Да, мне не терпится встретиться с тобой.

Джек.

Глава 29

Любовь со вкусом похорон

Эмилия

Малая гостиная, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

8 сентября 1888 года

Последние лучи солнца оживляют эту комнату, теперь пропитанную смертью. После нападения на поместье и после того, как наши враги были похоронены, слуги постарались стереть малейший след, нарисованный моей стальной кистью.

К великому сожалению Дориана, его драгоценный ковёр Наполеона III в конце концов завершил своё существование на погребальном костре, достойном величайших боевых почестей.

Когда я насмехалась над его театральной скорбью, мой опекун просто повернулся ко мне, и пламя, пляшущее в его странно взволнованных радужках, принесло меня в жертву своей печальной правдой.

— Этот ковер был украшен рубином куда более драгоценным, чем эти обычные гранаты, min sommerfugl.

— Позвольте угадать, милорд, — усмехнулась я. — Вашим?

Он пожал плечами, невозмутимый.

— В некотором роде, да. Моей матери.

Моё сердце воспламенилось при болезненном напоминании о его первом письме, адресованном родителям.

— Мне искренне жаль вашу утрату, Дориан. И что я стала её причиной.

Его примирительная улыбка оживила моё желание утешить его холодность в моих лихорадочных объятиях.

— Не жалей. Я предпочитаю видеть его уничтоженным, чем украшенным твоим. Поверь мне, так гораздо лучше. В конце концов, сколько бы раз его ни чистили, прошлое не смывается мылом. Ни свежей кровью наших врагов.

— Потому что кровь смывают не кровью, а водой, Дориан.

Его лазурный взгляд стал взглядом Люцифера.

— Возможно, в пасторальном раю Шекспира, Эмилия. Но в нашем Аду мы смываем её огнём.

— Что ты думаешь, min sommerfugl? Случай с этой Энни Чапман тебе по вкусу?

При упоминании этого зловещего имени я покидаю тепло своих воспоминаний ради грязного холода Уайтчепела.

По настоятельной просьбе инспектора Грэма мы отправились сегодня рано утром на место нового преступления. Жертва, быстро опознанная проститутка, подверглась тому же способу действия, что и предыдущая, с той лишь разницей, что убийца на этот раз сумел забрать сувенир из плоти и стали.

Я опускаю взгляд на вишнёвое платье моего напитка, чей красноватый оттенок погружает меня в выпотрошенные внутренности трупа.

Помимо головы, почти отделённой от тела, её кишечник, вместо того чтобы быть просто извлечённым, был помещён на правое плечо. Её нижние юбки были задраны, обнажая зияющую полость, откуда были изъяты влагалище, матка и две трети мочевого пузыря. И это согласно нашему быстрому вскрытию, проведённому на грязном внутреннем дворе дома 29 по Хэнбери-стрит.

Усмешка грозится сорваться с моих губ, когда я вспоминаю лицо Грэма, искажённое тошнотой, в тот момент, когда мои руки в перчатках без колебаний погрузились во внутренности.

К счастью для моего настроения, снова лишённого сна из-за кошмаров, наше недавнее перемирие не позволило ему заметить моё нарушение принципов женственности.

— Столь же вкусно, как и предыдущие два, милорд, — улыбаюсь я соседу справа. — Полагаете, это дело рук нашего дорогого Джека?

Проведя большую часть ночи у постели подруги, я присоединилась к Дориану в его библиотеке немного позже, желая узнать больше о нашей избранной жертве.

Если его проза, примечательно глупая, оставила меня в целом в недоумении, то его «подарки», по крайней мере, заслужили моё самое кровавое внимание.

И мучительное дыхание пробитого живота Йоханны лишь нашептало мне перечень всех тех гнусных наказаний, которые я намерена вскоре ему причинить.

— Несомненно, min sommerfugl. Держу пари, его новая репутация прирастила демонические крылья к его гордыне, но...

— Позвольте угадать, — поддразниваю я его. — Ваши превосходят их?

Озорная улыбка расползается по его полным губам.

— Честно говоря, я собирался сказать — более внушительные.

— Преувеличенные — более точный термин.

Его хриплый голос проповедует грех похоти:

— Как ты можешь судить об их размере, если никогда не видела, как они летят прямо в твои простыни?

Мой ответ сбегает с моего распутного горла:

— Как вы сами подчеркнули, Дориан, — ваша гордость.

Он разражается смехом.

— Луций что-нибудь о нём узнал? — осведомляюсь я, невольно покорённая его весельем.

— Пока нет, — успокаивается он. — Но языки развязываются быстрее, чем их режут. Я ему доверяю, он найдёт.

Я удивлённо приподнимаю бровь.

— Его прошлое столь же достойно вашей уверенности?

— Его прошлое — именно то, ради чего я его нанял.

— Опять же, Дориан. «Вынужден» — вот слово, которого не хватает вашей откровенности.

Он подносит чашку чая к губам.

— Пакт — это обязательство, Эмилия.

— И уверенность в том, что новая душа прикована к вашей, — замечаю я.

— Нет, его душа принадлежит другому. Твоя же, напротив, зарезервирована для меня.

Он наклоняет голову набок, его привлекательные черты становятся озорными:

— Льстит ли это твоей собственной гордости?

— Столь же оскорбительно, как и ваша пощёчина, — хихикаю я.

Он тотчас напрягается, его странно опечаленный взгляд отворачивается от меня.

С тех пор как его рука так грубо легла на мою кожу, она отказывается даровать мне ласки.

К моему величайшему и прискорбному отчаянию.

Вопреки тому, что он может думать, я вовсе не держу на него зла. Если бы он не вернул меня таким образом к жизни, я, вероятно, всё ещё была бы потеряна в глубинах моей травмы.

Нет, я не держу на него зла.

Напротив, я благодарю этого человека за то, что он осмелился бросить вызов моей женской ненависти. Однако, даже если я не перестаю оправдывать его угрызения совести, даже используя свой неуклюжий юмор, его галантность по отношению ко мне не позволяет ему простить себя.

Тронутая страданием моего двойника, я кладу успокаивающую руку на его.

— Я шучу, Дориан. Вы же знаете, я на вас не сержусь.

Его пальцы лихорадочно шевелятся и наконец переплетаются с моими.

Я вздыхаю с облегчением, в то время как он хранит молчание.

— Что вы имели в виду под «другому», милорд? — пытаюсь я заставить его говорить.

Его глаза поворачиваются ко мне, снова полные садизма к моему величайшему удовольствию.

— Это тоже будет объяснено в моём письме, — уклоняется он.

— Ах, это знаменитое письмо! Надеюсь, оно будет более вдохновлённым, чем у Джека.

Он подносит наши руки к своим губам, целуя мои пальцы с раздирающей душу преданностью.

— Как оно могло бы быть иначе, если его вдохновляет столь прекрасное влияние?

Я кашляю смущённым смешком, продолжая свой допрос, чтобы отвлечь свои плотские порывы.

— А что послужило причиной для Луция, что он так поддался вам?

— Моё обаяние? — невинно предлагает он.

Я хмурюсь.

— Он, кажется, не из этого лагеря, милорд.

— Никогда не недооценивай мои крылья, min sommerfugl.

Моя улыбка капитулирует перед его манипулятивным смехом.

— Я шучу, Эмилия. Даже если всё развращается, он меня не интересует. А что касается твоего вопроса, Луций когда-то был подручным одного из крупных имен в преступном мире. После... разногласий его босс послал его напасть на мой склад, предварительно предупредив меня. Я сам убил его сообщников, но оставил его в живых. По крайней мере, наполовину. Он сам предложил продать мне свою душу в обмен на голову своего главаря.

— И я полагаю, вы преподнесли её ему на алой тарелке?

— Только пилу. Ты должна знать, что я никогда не вмешиваюсь в чужие дела. В отличие от некоторых...

Я закатываю глаза.

— Почему же он тогда не взял бразды правления в свои руки после устранения босса?

Его вероломный рот изрекает очевидное.