— Я делаю лишь ещё один шаг к своей эмансипации, милорд. Хорошего дня, господа.

С большим трудом оторвав взгляд от лихорадки Дориана, я заставляю себя направиться к входной двери, чей порог знаменует — впервые за многие годы — границу наших различий.

Глава 15

Гость издалека

Эмилия

Прихожая, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

24 августа 1888 года

— Что вы все делаете, собравшись за этой дверью?

Словно один любопытный человек, слуги особняка расступаются и поспешно поворачиваются ко мне. Некоторые из них, как Лютер или Сара, опускают виноватые взгляды в пол.

Преданный общему делу, Энтони с храбрым видом приближается ко мне.

— Простите нас, мадемуазель, мы не хотели подглядывать. Просто…

Тень дружеской улыбки проступает на моём лице.

— Вы подумали, что ваш долг дворецкого — следить за своим хозяином? — предполагаю я.

Моя шутка заставляет его вздохнуть с облегчением.

— Я не дворецкий, — опровергает виноватый тон Уинстона. — Правда, я не он?

— Молчи, болван, — приказывает ему Милли.

Лютер удостаивает кучера жестом, который даже на языке жестов умудряется быть универсальным. Я фыркаю от смеха, за мной следует Джоанна.

— Мы беспокоились, увидев, как он заперся в бальном зале со своим гостем, — уточняет она мне.

— Ага, эти косоглазые — не очень-то приличные люди, мадемуазель, — вторит Эльберт, один из помощников повара. — Этот китаец запросто может украсть вашу месть.

Китаец? Косоглазый? Внезапно эйфория берёт верх над моим статусом хозяйки дома.

— Мастер Шэнь Фэй-Хун прибыл? — спрашиваю я едва слышным голосом.

— Только что, — сообщает мне Энтони.

Нервничая, я разглаживаю несуществующие складки моих тренировочных брюк. Хотя я и была инициатором, встреча с учителем Дориана леденит меня от ужаса в той же мере, что и от возбуждения.

Помимо возможности узнать слабости моего опекуна, этот визит позволит мне также больше узнать о моём противнике глазами того, кто знал его ребёнком. Даже если в глубине души я остаюсь глубоко убеждённой, что я единственная, кто способен разглядеть взрослого, которым он стал.

Этого мужчину, которого я отчаянно избегаю вот уже три ночи в тщетной попытке отдалиться от него.

После каждого моего кошмара я остаюсь неподвижной в постели, рыдая в одиночестве в своих простынях, прижимая подушку вместо горячего тела, чтобы забыть то, которое я страстно желаю. Но когда ночь умирает в первых лучах солнца, я бросаюсь к своему тренировочному туалету, наспех причёсываясь сама, чтобы присоединиться к нему как можно скорее. Только во время наших схваток моя воля сопротивляться ему теряется в его объятиях.

Иногда я даже заставляю себя спотыкаться, чтобы он мог меня поймать — всё это с единственной целью удовлетворить эту смутную потребность, которая не перестаёт расти: потребность касаться его, чувствовать его, ревниво хранить его рядом с собой.

Если Дориан не делал никаких замечаний по поводу моих ночных отсутствий, то чрезмерность его дневных ласк говорит об этом за него. В отличие от своих привычек, он не колеблясь терпеливо показывает мне один и тот же приём несколько раз, его пальцы задерживаются дольше, чем следует, на моей коже, обожжённой нашей разлукой. Его равнодушная натура ссылается на мою нехватку концентрации. Однако, когда мои высохшие от слёз глаза встречаются с его, переполненными похотью, я могу разглядеть терзания нашего плотского воздержания.

Того, которое он мечтает нарушить так же сильно, как и я.

Эта мысль, непристойно отражаясь на моих щеках, я сглатываю и лихорадочно направляюсь к бальному залу.

— Что ж, в таком случае, я пойду…

Дверь внезапно открывается, и появляется стройный силуэт моей одержимости. Одетый в простую рубашку и чёрные холщовые брюки, взгляд змея скользит от моего лица к моей груди, набрасывая жадную улыбку.

Затем, заметив, что мы не единственные участники этого пиршества искушений, его веки щурятся с императорской суровостью.

— Что вы все здесь делаете? — рычит он.

Я делаю шаг к нему, чтобы вернуть его внимание ко мне.

— Это я попросила их, милорд. Мне нужно было поговорить с ними об одном важном деле.

— Важном?

— Первостепенном.

— Продолжайте, моя дорогая. Что же это за столь важное событие, требующее остановки их деятельности?

— Ваши похороны.

Обрадованный, он наклоняет голову с ироничной благодарностью, когда сдерживаемый смех раздаётся за моей спиной. Почерневшие глаза демона тотчас устремляются на свою жертву.

— Моя скорая смерть так тебя забавляет, Труди? Или твоя верность желает присоединиться к своему хозяину в могиле?

Бедная кухарка заикается в ответ.

— О, нет, милорд. Разумеется, нет.

Его андрогинные черты искажаются от неприязни. Нормально ли находить его ещё более красивым таким? Здорово ли предпочитать иногда зверя человеку? Этот гнусный вопрос заставляет меня отвести взгляд от него.

— Нет — твоей верности или нет — твоему веселью, Труди? — вкрадчиво шепчет он.

— Нет… нет тому и другому, милорд.

— Правда? Мне, однако, кажется, что я заставлял тебя приносить клятву. Должен ли я отвести тебя в чистилище, чтобы ты подписала её снова своей кровью?

— Да, я… нет, милорд. В этом не будет необходимости, уверяю вас.

Голос служанки задыхается в её молчании. Я не вижу её, но образ мыши, проглоченной тираническим красноречием рептилии, естественно предстаёт передо мной. Я могла бы, конечно, прийти ей на помощь, если бы веселье моего опекуна не заражало в той же мере моё.

— И какова же будет твоя роль в моей смерти? Приготовить меня?

— О, нет, милорд! — восклицает она в ужасе.

— Ты хочешь сказать, что я не вкусен?

— Нет, я. Я…

— Тогда что, Труди? Говори! — взрывается он. — У меня нет целого дня, чтобы наказывать тебя за твоё оскорбление.

Она вздрагивает и теребит свой фартук, запачканный красным соусом. Какое ужасное и уместное предзнаменование.

— Я… Я должна приготовить фуршет, который состоится после ваших похорон.

Я внутренне свищу от восхищения её восхитительной репликой. Лицо графа резко меняет выражение и опускается ко мне.

— Фуршет? — ликует он. — Ты ожидаешь, что толпа придет оплакивать мой труп?

Я пожимаю плечами.

— Что ж, там, несомненно, будут Лукреция, инспектор Грэм и… и…

Он скрещивает руки, наслаждаясь тем, как усиливает моё смятение.

— И…

— Мы? — предлагает Энтони.

— Да, вот! — восклицаю я, спасённая. — Слуги.

— Я никогда не плачу. Плакать — это для младенцев, а я не младенец, — бормочет Уинстон.

— Вопрос, — шипит Милли. — Эстер гораздо сообразительнее тебя.

— Неправда, она ещё носит пелёнки.

— Это я и говорю — сообразительнее.

— Да замолчите же, чёрт возьми! — шипит Эльберт.

Как ни странно, пренебрегая этим оскорблением, Дориан задумчиво смотрит на меня, затем наклоняется, чтобы нежно погладить мою щеку.

— Мне не нужно столько слёз, min sommerfugl, — шепчет он. — Только твоих достаточно.

— Ваше тело надеется, что я буду его оплакивать, милорд? — усмехаюсь я.

Змей становится котом, чтобы мурлыкать своё обольщение по-датски.

— О, оно жаждет от тебя столь многого, Эмилия.

Не очень громкое покашливание нарушает наше изгнание в роскошную землю. Дориан отрывается от своего созерцания и бесстрастным тоном приказывает им:

— Возвращайтесь к своим обязанностям. Немедленно, если не хотите, чтобы я сам организовал ваши похороны.

— Да, милорд, — отвечают они хором, прежде чем рассеяться по тёмным коридорам особняка.

— Что касается тебя…

Его указательный палец поднимает мой подбородок к нему.

— Пойдём, min sommerfugl. Там гость, ещё живой, который умирает от желания с тобой познакомиться.

Глава 16