— Ничего, — вздыхает он, возвращаясь ко мне. — Всего лишь мой дядя, который думал вслух.

Лезвие правды разрывает моё сердце, жадное до его. Однако мой опекун более искусен в распространении смерти, чем в провозглашении своей веры в человеческий вид.

Своей веры в меня.

— Вы были правы, — лихорадочно замечаю я ему. — Они кричат громче, чем наша ложь, вместе взятая.

Затем, не позволяя себе дожидаться его жестокой двойственности, я встаю и направляюсь к двери. Достигнув порога, я оборачиваюсь, и фальшивая улыбка отвечает на озадаченный взгляд моего опекуна.

— Гвианский птичий перец. Безвредный, но очень острый. Видите, Дориан, мой урок уже начался.

Глава 8

Женщины

Мысли незнакомца

Джордж-Ярд

Уайтчепел, Лондон

7 августа 1888 года

Женщины.

Хрупкие, ничтожные маленькие создания, чьё тело служит лишь для того, чтобы принимать нашу августейшую семя. Продажные, порочные и глупые. Цветы, увядшие с самого рождения от наших властных и повелительных рук, вечно томящиеся под нашим игом. Мужское превосходство повелевает нам контролировать их, моё же велит мне уничтожать их. И мне не терпится вырвать порочные лепестки этого цветка мостовой, что вцепилась мне в руку.

С румяным лицом и формами более щедрыми, чем её жалкий рот, проститутка ведёт меня по узкому переулку, пожираемому тьмой.

Мне даже не пришлось использовать своё влияние. Три пенса, улыбка — и шлюха уже у моих ног, чтобы оказывать мне свои жалкие услуги. Закончив, она вытерла уголки своих губ, блестящих от моего мужского триумфа, глаза её померкли от женской покорности. Когда её рабство впитало моё семя, я бросил ей новую монету, приказав отвести меня в более спокойное место, чтобы взять её. Её унижение, выгравированное на грязном тротуаре, поднялось, лишь поправив свой чёрный чепец и послушно кивнув.

Хрупкие и тленные.

Тушка, созданная исключительно для удовлетворения моей благородной потребности. Той, которую я наконец смогу утолить сегодня вечером после стольких лет притворства кем-то другим. Её оболочка, сгнившая от нищеты, станет кораблём моего первого успеха, моего последнего благоговения.

Жжение моего возбуждения иррадиирует в моих яйцах, напряжённых от оргазма, готового излиться на её испорченную кровь. В моих глазах, закатившихся от предвкушаемого наслаждения, её тело никогда не будет столь желанным, как в разложении. Неподвижное, покорное, склонное принимать моё обожание. Укротить женщину требует королевской строгости, и мой член — самый суверенный угнетатель из всех существующих.

Мой славный, разъярённый член сокращается, спеша высвободить эти порывы, похороненные так долго. Вечность лжи ради одной бессмертной истины.

Мои пальцы в перчатках дрожат от нетерпения на лезвии, зажатом в правом кармане. Лихорадочно я порезаюсь о его остроту и стону от этого преждевременного экстаза. Боль — лучший афродизиак, красный — самый чистый из цветов, и я жажду излить её жертву.

Распухшая добыча рядом со мной насмешливо комментирует свою кончину.

— Не бойся, милый, не нужно бояться. Я буду нежной.

О да, несомненно, твои органы будут нежны, когда я вырежу их. Такими же покорными и мягкими, как твоя плоть, тающая от ужаса под моим ножом. Моя фантазия сочится по моим мышцам начинающего хищника, я набрасываю успокаивающий оскал, когда каменная арка поглощает наши два силуэта, сплетённые смертью. Подобно божественному знамению, голос кричит на улице о моём будущем злодеянии:

—Убийца!

Шлюха ворчит в мою шею.

—Пойдём, поищем другое место, милый. В последнее время улицы небезопасны.

—О, ты даже не представляешь , — вкрадчиво шепчу я, вызывая её истерический смех.

Профессионалка оглядывает окрестности в поисках зрителя, который не заплатил бы за представление, затем ощупью ведёт меня по лестнице в ветхое здание, и мы останавливаемся на первой лестничной площадке.

Густая тьма скрывает её бесчестное лицо. Я не вижу её, но её дыхания достаточно, чтобы разжечь мои обострённые чувства.

—Хочешь сделать это здесь? — вкрадчиво шепчет она мне на ухо.

Моя рука жадно ложится на её левую грудь. Плоть, жаждущая воздать мне почести, которые её ранг самки обязывает её оказывать.

—Да , — выдыхаю я. —Здесь прекрасно.

Женщины.

Глава 9

Одно желание

Эмилия

Уайтчепел-хай-стрит

Уайтчепел, Лондон

7 августа 1888 года

Уайтчепел. Религиозное имя, чтобы освятить эту нищету, извергнутую из чрева зверя.

Закрыв нос платком, пропитанным камфорой, я с ужасом вглядываюсь в покосившиеся фасады и растрескавшиеся стены обветшалых строений, нависающих над тротуаром, испачканным грязью и человеческой меланхолией.

Грязные тряпки закрывают окна с разбитыми стёклами, если только это не железные прутья, изъеденные ржавчиной и временем. По неровной мостовой раздаётся оглушительный грохот телег и ломовых возов, тяжело гружёных снедью или контрабандой. Вокруг нас, столь же шумные, сколь беззвучны их босые ноги, крики детей с вздутыми от недоедания животами прорезают поток экипажей, выпрашивая у нас монетки; они даже осмеливаются храбро касаться пол моего платья.

Угрожающим рыком мой опекун прогоняет их, бросив несколько шиллингов небрежно на мостовую, и заставляет нас ускорить шаг.

По мере того как мы углубляемся в Уайтчепел-хай-стрит, липкое отчаяние разъедает мои чувства, пропитывая мою ткань потоком невыносимых запахов. Скот, собранный посреди улицы, оставляет за собой потоп экскрементов, ловушек из фекалий которых мои кожаные ботинки стараются избегать как можно тщательнее.

Когда мы проходим мимо тёмного входа в подвал, тощая женщина выметает метлой жирную крысу с окровавленными усами. С ужасом я вижу, что она держит на руках младенца, чьё лицо и пальцы, вероятно, были обглоданы грызуном.

Я зажимаю дрожащей рукой рот, чтобы сдержать икоту ужаса, когда вдруг рука Дориана резко дёргает меня назад. На моих омерзивших глазах поток сточных вод обрушивается передо мной, разбрызгивая капельки фекалий на английскую вышивку моего каштанового шёлкового турнюра.

Моя гримаса отвращения вызывает усмешку демона справа от меня.

— По крайней мере, моя дорогая, это не будет диссонировать с вашим туалетом.

— Вы могли бы меня предупредить! — раздражённо шиплю я.

— Ты бы предпочла, чтобы я позволил вымазать твоё хорошенькое личико фекалиями?

Я поправляю выбившуюся из пучка прядь.

— Никакого риска, милорд, вы слишком любите его гладить.

Он наклоняется и касается моей щеки нахальной рукой.

— Для этого и нужны перчатки, — шепчет он мне на ухо, прежде чем выпрямиться. — Оставайся рядом со мной,min sommerfugl , мы уже недалеко. И постарайся не быть погребённой в грязи, пожалуйста. Моё достоинство не будет готово откапывать тебя.

Я пережёвываю свой язвительный ответ и в последний раз оборачиваюсь к матери, желая прийти ей на помощь. К сожалению, она уже вернулась в глубины своей нищеты.

Увлекаемая твёрдой и уверенной рукой Дориана, мы несколькими осторожными шагами спустя добираемся до порога мрачной крытой арки, называемой Джордж-Ярд. Там небольшая группа проституток неопределённого возраста свистит моему опекуну, предлагая за четыре пенни самые лучшие объятия в его жизни. И это в выражениях, сокрушающих всякий принцип женственности, внушённый приличиями, поглощёнными лицемерными безднами лондонского общества.

Я краснею от унижения, когда одна из них вздыхает от разочарования, объявляя своей коллеге, что он уже нашёл себе одну.

Мой опекун издаёт адский оскал при виде моего нахмуренного лица.

— Ну же, Эмилия, подними голову. Ты должна чувствовать себя польщённой.

Я сжимаю губы от досады.

— Тем, что меня сравнивают с вашей шлюхой?

Его веки щурятся от веселья.

— Тем, что вызываешь зависть у той, что у меня под рукой.