— Ты придаёшь себе слишком много значения, друг мой, — шипит граф. — Позволь мне напомнить твоей избирательной памяти, что это ты вызвал нас сюда ранним утром. И исключительно с целью получить от нас заключение о вскрытии, ибо ты не способен приказать врачу прийти вовремя. Остальное расследование ложится на твой дилетантизм, Томас.

Веки инспектора подёргиваются от раздражительного тона его так называемого друга. Тронутая, я посылаю ему сострадательную улыбку, которая, к сожалению, не достигает его опечаленного вида.

Он на мгновение закрывает глаза и лихорадочно заявляет:

— Мне нужно будет установить личность жертвы, чтобы понять, может ли это быть тот же убийца, что и Марты Табрам. Возможно, убийца проституток?

Я указываю на жертву в её коричневом саржевом платье, кажущемся новым.

— Что заставляет вас думать, что это... жрица любви?

— Наклонись к ней, Эмилия, — предлагает мне Дориан. — Вдохни её аромат.

Я подчиняюсь, игнорируя привкус крови и сосредотачивая обоняние на сладких остатках другого напитка.

— Алкоголь, — заключаю я.

Он кивает.

— Большинство шлюх предпочитают оплачивать свою зависимость своими телами. Большинство из них остаются без крова, слишком поглощённые мимолётным удовольствием алкоголя и секса, чтобы платить за приличное жильё.

Он раскрывает руки, представляя мне жертву преувеличенным образом.

— Ты видишь перед собой семь кругов ада похоти, min sommerfugl.

Его улыбка становится хищной.

— Вот что уготовила тебе свобода дорогого Тобиаса.

Я собираюсь ответить, но заинтересованный голос Грэма прерывает мой резкий порыв.

— Кто такой этот Тобиас?

— Существо столь же ничтожное, как и ты, Томас.

Стук в дверь внезапно прерывает наш турнир недобросовестности. Я пережёвываю свою реплику, когда в дверях появляется полицейский.

— Доктор Ллевеллин прибыл, господин инспектор.

— О, спасибо, констебль Тейн.

Он поворачивается к нам, почтительно кланяясь.

— Дориан, мадемуазель, благодарю вас, что приехали так рано.

Я кланяюсь ему, не преминув молча выразить свою поддержку. Его плечи, расслабленные моей приветливой улыбкой, снова мрачнеют, когда Дориан проходит мимо него, не останавливаясь.

— Держи меня в курсе событий, Томас, — бросает он через плечо. — Но больше никогда не заставляй нас приезжать только ради того, чтобы созерцать мою великолепную фигуру. Знай, что твоя история интересует меня куда больше, чем твоя заурядная личность. Идём, min sommerfugl, оставим инспектора наконец заняться тем, что он называет работой.

Мой опекун останавливается на пороге и протягивает мне презренную руку, которую я, тем не менее, спешу обрести. Наши пальцы наконец переплетены, я издаю блаженный вздох, бросая последний взгляд на его опечаленного бывшего любовника, прежде чем присоединиться к нашей тьме, оплакиваемой одной и той же химерой.

Надежда остаться в нём, инспектор.

Глава 26

Занавес

Эмилия

Малая гостиная, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

2 сентября 1888 года

— Послушай-ка это, Эмилия: «Какую бы информацию полиция ни имела и ни считала нужным держать в секрете, мы полагаем, что их внимание особенно приковано к личности, известной под псевдонимом "Кожаный фартук"».

Я поднимаю взгляд от рукописи, хмурясь на эти нелепости, написанные пером невежества.

С момента убийства той, кого теперь опознали как Мэри Энн Николс, бульварные газеты не перестают пытаться установить скандальные связи между несколькими нераскрытыми делами. Странное совпадение: все жертвы были проститутками, брошенными мужьями и живущими в нищете. Если это действительно так, если такой убийца существует на наших улицах, то мы с Дорианом имеем дело с избранной добычей.

О, как же мне не терпится её вкусить.

— «Кожаный фартук»? Это смешно, — возмущаюсь я.

— Да, они пишут, что некий мужчина был замечен вечером, пристающим к жрицам любви. Он якобы одет в упомянутый кожаный фартук и имеет черты, «сродни еврейским», ибо, цитирую: «ни один англичанин не способен на столь варварский поступок, который может быть совершён только иностранцем».

Я внутренне смеюсь, думая о датском происхождении Дориана. Возможно, Manchester Guardian не совсем неправ. Тем не менее, моё недавнее кровавое крещение не может дать им полного основания. Неважно, какой мы национальности: зло не имеет родины, как только его дом покоится в адском пламени.

Золотистые кудри колышутся, когда она обращает свою тревогу ко мне.

— Как думаешь, он ударит снова?

Мой взгляд теряется на рисунках в газете, воспроизводящих тело Мэри Энн Николс в гробу. Моё новое, хищническое видение накладывает затем тело доктора Джекилла и Бенни на эту блёклую и грубую инсценировку.

— Непременно. Теперь, когда журналисты заинтересовались его творением, он захочет ещё большего признания. Он художник. Разумеется, не столь одарённый, как Дориан, но его врождённое чувство зрелищности нельзя отрицать.

Подруга вздрагивает и кутается в шаль.

— Не знаю, как ты можешь браться за такую задачу, Эмилия, — сокрушается она. — Я нахожу это всё же довольно отвратительным.

Удручённая её замечанием, я смотрю на её округлившийся силуэт, глаза, отмеченные мягкостью материнства. Хотя мы редко говорим на эту тему, её учтивость ещё никогда не позволяла себе судить о моём обучении.

Я тяжело сглатываю, разочарованная, что её обычная доброжелательность на этот раз решила превратить меня в якобсоновское чудовище из паноптикума.

— Ты... Ты находишь меня ужасной?

Уловив нотку горечи в моём голосе, она тотчас покидает своё кресло, чтобы присоединиться ко мне на диване. Её рука берёт мою, скрепляя нашу дружбу.

— О, нет, Эмилия, никогда! Прости меня, я совсем не это хотела сказать. Я говорила о всей этой крови и всех этих... вещах, которые вы делаете в чистилище. Но что бы ты ни делала, моя любовь к тебе останется такой же нетронутой, как и твоя доброта.

Я печально усмехаюсь.

— Ты правда веришь, что я ещё достойна такого чувства?

Она крепче сжимает мои пальцы, переплетая их со своими.

— В тебе есть добро, Эмилия. Как и в нём. Просто годы и испытания похоронили его немного... глубже.

Я насмешливо приподнимаю бровь.

— Значит, мне придётся вонзить свой танто в самую глубину его чувствительности.

— Ты всё ещё намерена его убить? — удивляется она.

Я отвожу взгляд. Мой разум проходит сквозь стены, чтобы своими когтями, затупленными нашим желанием, приласкать его подобие.

— Я больше не знаю, Йоханна, — болезненно признаюсь я. — Иногда мне хочется только одного: чтобы он исчез, чтобы он наконец ушёл из моей жизни. Однако мне достаточно на мгновение представить его отсутствие, чтобы задохнуться и начать искать его повсюду в поместье.

Она нежно поправляет прядь моих волос в пучке.

— Ты также достойна и этого чувства.

Я качаю головой.

— Оно слишком болезненное.

— Лучшие чувства — такие.

Мы обмениваемся понимающей улыбкой, затем она подбородком указывает на книгу, лежащую у меня на коленях.

— Что ты читаешь?

— Очередной «шедевр» Оскара Уайльда: «Портрет Дориана Грея».

Она фыркает от смеха при упоминании этого более чем уместного названия.

— Это хорошо?

— Так же претенциозно, как и он сам.

Я гримасничаю от своей откровенности.

— Да, это так.

Как могло бы быть иначе, когда его слова так точно описывают нашу общую привязанность к одному и тому же мужчине?

— Тем не менее, — продолжаю я, — его наверняка запретят.

— Почему ты так думаешь?

Я перелистываю страницы назад и ставлю палец на своё любимое место. То, которое, к несчастью, будет отлучено от культа благопристойности.

— Вот эти строки: «правда, я боготворил тебя куда сильнее, чем мужчине подобает боготворить друга. В каком-то смысле я никогда не любил женщину».