Дьявол, во что я превращаюсь? Почему моя слюна вдруг стала металлом во рту? Почему мои пальцы дрожат от того, что не могут удержать скальпель? Я тихо стону и опускаю испуганные глаза на эти руки, дрожащие от убийственного нетерпения. Моя паника готова закричать о моём гнусном преображении, когда успокаивающий шёпот гнездится в глубине моего уха:

— Я знаю, что ты чувствуешь, min sommerfugl. Не бойся, это придёт. Ещё немного терпения.

Я поворачиваюсь к своему подобию, чей зловещий взгляд обезболивает мою вину. Как ни странно, знание в самой глубине моего существа, которое разделяет с ним, что он чувствует то же самое, успокаивает мои моралистические тревоги.

Неправильно истолковав моё смятение, Грэм с его артишоковым цветом лица бормочет своё отвращение:

— Извините, что прошу вас об этом, мадемуазель, я знаю, как трудно на это смотреть, но мне нужен ваш опыт. Как он мог... действовать?

Удивлённая тем, что он предпочёл обратиться ко мне, я дарю ему дружескую улыбку и перевожу свой взгляд, успокоенный присутствием его бывшего любовника, на два кровоподтёка, украшающие лицо неизвестной в двух разных местах.

— Гематома на её правой нижней челюсти позволяет предположить, что он прижал жертву спиной к стене.

— Интересно, — одобряет змей, теперь слева от меня. — Почему?

— Давление большого пальца?

В его профессорском горле вибрирует рычание:

— Твоя лень не может ответить вместо меня?

Я проглатываю свою желчь и утверждаю более уверенным голосом:

— Этот кровоподтёк вызван давлением большого пальца. Правой руки. Второй — вокруг левого глаза, вероятно, из-за давления других пальцев. Он приложил много силы. Жертву застали врасплох, но она, вероятно, сопротивлялась.

— Godt. Продолжай. Что он сделал потом?

— Левой рукой он наносит удар в область шеи круговым движением, повреждая шейные позвонки.

— Значит, убийца левша? — ликует полицейский, набрасывая информацию в блокнот.

— Или амбидекстр, — выдвигаю я.

— Редко, но не невозможно, — соглашается Дориан.

Не раздумывая особо, я наклоняюсь над разрезом, освобождая затянутыми в перчатки пальцами свернувшуюся плоть под шокированным взглядом Грэма.

— Лезвие прошло между третьим и четвёртым шейными позвонками. Спинной мозг был перерезан.

Дориан сгибает свой высокий стан, чтобы подтвердить моё предположение, его безбородая щека касается моей от близости.

— Значит, смерть была почти мгновенной? — спрашивает инспектор, вцепившись в стол, чтобы не упасть в обморок.

— В самом деле, — подтверждаю я. — У жертвы наступила сердечно-лёгочная остановка.

Гордость моего учителя маленькими кругами касается моей ладони. Несмотря на кожаную преграду, я беззвучно мурлычу от удовольствия, пока полицейский зачитывает свои заметки вслух.

— Констебль Нил отметил на месте, что её язык был слегка повреждён. Поэтому он подумал, что убийца сначала задушил её.

Его рука поднимается на мои бёдра и ложится на мою поясницу.

— Гипотеза, Эмилия?

Я запинаюсь, дестабилизированная этим неуместным прикосновением перед аудиторией, изгнанной его пылом завоевать меня.

— Нет, я... Я не знаю.

— Встань на его место, Эмилия, — напевает он мне в ухо. — Держи его лезвие. Овладей его измученным разумом. Как бы ты действовала?

— Я бы... я...

Я облизываю губы, пересохшие от жара, и оцениваю жертву глазами убийцы.Нет , — поправляю я себя, —не его жертву. Мою. Ту, на которую я напала, чтобы поддаться своим самым распутным, самым нестабильным порывам. Мне нужно, я беру. Так просто и смертоносно. Её жизнь — ничто, но моя — всё.

Внезапно оживлённый моими собственными инстинктами, её контур вырисовывается на острие моего лезвия, жаждущего её крови.

— Я бы набросился на её шею, — прорицаю я отстранённым голосом. — Несколько раз, возможно, три. Отсюда почти обезглавливание. Затем я бы сместился влево, уронив тело на пол, лицом вниз. Её челюсть сомкнулась бы, повредив язык.

Пальцы моего опекуна покидают мои изгибы, чтобы аплодировать мне.

— Perfekt, min sommerfugl, — ликует он.

Инспектор трёт свою небритость задумчивым видом.

— Всё же немного пугает эта лёгкость, с которой вам удаётся проникнуть в голову убийцы.

Дориан стремительно поворачивается к нему, его алые губы обнажают ядовитые клыки.

— Эта «лёгкость» — именно то, чего не хватает твоему уму, Томас.

Я не отвечаю на его оскорбление, слишком потрясённая метким замечанием полицейского.Да, это слишком легко. Подобно моей манипуляции с Тейлором, учение Дориана проникло в мои трещины, чтобы посеять там семена своего зла. Уродливого зла, которое не переставало созревать, взращиваемое его нездоровыми намерениями, пожинаемое моим желанием угодить ему.

Но не является ли мой демонический рост в первую очередь гнилым плодом его древа жестокости?

Заметив моё встревоженное молчание, мой опекун снова обрушивает на Грэма свою ярость, прежде чем осведомиться о продолжении моих выводов.

— Зачем набрасываться на её живот после смерти? — смягчается он.

— Он думал, что она ещё жива, когда перевернул её на спину? Из-за спазмов?

— Спазмов? — повторяет инспектор.

Дориан массирует себе виски, вздыхая свой гневный ответ.

— Отруби голову живому цыплёнку и сам увидишь, Томас. Это было бы полезным занятием для твоих нейронов. Продолжай, min sommerfugl.

— Если только он не захотел трофей, — выдвигаю я.

Безумие искажает его андрогинные черты, вероятно, при воспоминании о его драгоценном бансури.

— Я тоже так считаю.

— Очевидно, — замечает Грэм, — его прервали во время... изъятия. Ваша гипотеза, безусловно, ценна для меня, но она не объясняет малого количества крови.

— Напротив, Томас.

Дориан поворачивается ко мне, насмешливо поднимая бровь.

— Позволишь ли ты мне продолжить, min sommerfugl?

Я разражаюсь весёлым смехом.

— О, но сделайте одолжение, милорд, прошу вас.

Он протестует неотразимой улыбкой и немедленно заставляет её исчезнуть при соприкосновении с золотистыми зрачками инспектора.

— Надрез на животе, несомненно, глубок, но недостаточен, чтобы задеть аорту или полую вену. Что касается шеи...

Вежливым жестом он знаками предлагает мне продолжить.

— Он промахнулся мимо сонной артерии и яремной вены, — продолжаю я. — Отсюда отсутствие кровавого фонтана, несмотря на почти обезглавливание.

— Но... холодные руки и ещё тёплое лицо? — напоминает Грэм.

— Лезвие, должно быть, перерезало крупный сосуд, когда он выпотрошил её, вызвав внутреннее кровотечение, — изрекает Дориан.

— Вазоконстрикция периферических сосудов в попытке продолжить перфузию благородных органов. Семантика, милорд.

Мой опекун смеётся, пожирая меня похотливым взглядом, достойным Эроса.

— Я ничего не понял, — ворчит наш зритель.

— Можешь ли ты объяснить для нашего присутствующего здесь полицейского, min sommerfugl? — спрашивает он меня, не сводя глаз. — Действуй сообразно его интеллекту.

Я сдерживаю смех и обращаюсь к Грэму, чьё лицо искажено острыми оскорблениями его друга детства.

— Кровь отливает от конечностей, чтобы продолжать орошать главные органы. Если лицо ещё было тёплым, значит, оно содержит мозг. Это то, что называют благородным органом.

— О, понятно.

— Тогда мы все спасены, — яростно иронизирует Дориан. — Кроме твоей неизвестной, навсегда ослеплённой.

— Это тот же убийца?

— Я понятия не имею, Томас, — устало вздыхает он. — Если это так, это будет означать, что он эволюционировал и будет продолжать. Тем не менее, на трупе оставлено слишком мало улик, чтобы это подтвердить. Боюсь, тебе придётся ждать следующего.

Золотистые глаза инспектора теряются позади нас в пустоте. Затем он проводит дрожащей рукой по волосам, издавая краткий и болезненный усмешку.

— Я думал, ты сможешь пролить немного больше света, Дориан. Это из-за моих ошибок ты не хочешь мне больше помогать?