Я вглядываюсь в раны в поисках тщетного ответа и поворачиваюсь к своему опекуну.

— Возможно, он не жалует женщин? — предлагаю я.

— Или, возможно, он слишком сильно их любит, — тактично отрицает он.

Остальная часть нашего диалога продолжается в тайном обмене.

— Как и вы, милорд. Однако вы не убиваете их таким образом.

— Потому что я использую их, вместо того чтобы любить, min sommerfugl. Мой скальпель знает разницу.

— И всё же вы хотели убить меня своим лезвием, Дориан.

Моё сердце безумствует перед его молчанием, вызванным его сбивающим с толку взглядом. Поражённая, я наконец становлюсь свидетельницей его первой капитуляции, когда он быстро отворачивается от меня, выпрямляя свой высокий рост, и дарит мне в ответ лишь изгиб своей спины.

— Её изнасиловали, Томас? — осведомляется он пещерным голосом.

— Нет, нет никаких следов семени… недавнего.

— Хм, интересно. Однако её юбка задёрнута.

— Возможно, у него не было времени? — предлагаю я, тоже поднимаясь.

Дориан поворачивается ко мне, озорное выражение на его губах, снова ставших плотскими.

— Для этого не всегда нужно время, min sommerfugl.

Я краснею от своей неопытности. Подлавливая моё смятение, Грэм усугубляет его.

— Почему клиент не воспользовался бы своей платой?

— Платой?

— Включи воображение, Эмилия, — шепчет граф.

Его серный тон ласкает мой разум.

— Если только ты не предпочтёшь демонстрацию?

— Я удовольствуюсь теорией, милорд.

— Как жаль! Практика настолько лучше,min sommerfugl.

— Муж мог бы помочь твоей кузине с практикой, Дориан, — язвит ревность инспектора.

Холодный гнев тотчас обрушивается на последнего.

— Как и женщина могла бы научить тебя хорошим манерам, Томас.

Желая успокоить его, я сокращаю расстояние между нами и кладу руку на его рукав, где напряжённые от ярости мышцы дрожат под моими пальцами. Он тотчас сгибает его и зажимает мою перчатку в сгибе локтя под мрачным взглядом полицейского.

— Если он так хорошо знает это выражение, то, возможно, потому, что не может позволить себе большего, чем шлюхи, — усмехаюсь я.

Рука Дориана восхитительно ложится на мою в знак согласия. Грэм разжигает наше соперничество хлесткой репликой.

— Возможно, это всё, что мы с Дорианом желаем иметь в своей постели, мадемуазель.

Я вздрагиваю, израненная откровенным намёком на их соития. Затаив дыхание, я лихорадочно дёргаю руку, желая освободиться от Дориана, чтобы поскорее оставить двух любовников позади. Но мой опекун усиливает хватку, не склонный отпускать меня.

— Ни один мужчина не может знать, чего я желаю, Томас, — выплёвывает змей.

Затем он окидывает взглядом инспектора, чей жалкий силуэт исчезает под его угрожающим взглядом, жаждущим пролить его кровь. Как и я.

— Прояви неуважение к моей кузине ещё раз — и от нашей дружбы у тебя останется только твоё воображение. Я ясно выразился? — произносит он нечеловеческим тоном.

— Да, Дориан, — заикается Грэм. — Прости меня. И вы тоже, мадемуазель.

Я незаметно киваю, в то время как мой опекун снова обретает своё посмертное добродушие.

— Perfekt19 . Что касается твоего расследования, ещё слишком рано строить какие-либо гипотезы. Тем не менее, я советую тебе сосредоточиться на символике половых органов. Они единственные, которые не являются жизненно важными, а для некоторых и вовсе бесполезны.

Он опускает свои насмешливые глаза на промежность своего друга.

— Но это ты уже знаешь.

Волны восторга расцветают в моём животе, когда я осознаю его слова. Почему я чувствую себя более уверенной, зная, что он не удовлетворён своими мужскими соитиями?

Несомненно, потому что это оставляет тебе шанс удовлетворить его своей женственностью.

— Эмилия? Ты готова идти?

— Да, готова.

Я заставляю себя попрощаться как подобает с Грэмом, затем позволяю себе выйти. Слева от меня граф сдерживает своё веселье, следуя за мной.

— Godt20 . До скорого, мой друг.

— До сегодняшнего вечера? — умоляет последний.

— Скажем, завтра. Чтобы твоё неподчинение могло найти путь к моему прощению.

Паника накатывает на мой рассудок. Завтра? Нет, я… Нет, не хочу! Мой измученный разум мечется, пережёвывая способы удержать его рядом со мной. Я могла бы найти нам жертву, я уверена, что окровавленное тело привлекло бы его больше, чем тело Томаса.

Тело? Боже мой, во что я превращаюсь? Я готова дать убить человека, если это позволит ему жить рядом со мной. Навечно. Однако никогда не будет достаточно трупов, чтобы обмануть это чувство, которое он отказывается испытывать. Нет, я должна позволить ему идти.

Я проглатываю слёзы, столь же острые, как моё танто, когда его любовник начинает новую просьбу.

— Последнее, Дориан?

— Я слушаю.

— Ты ду… думаешь, он ударит снова?

— О, я в этом не сомневаюсь, Томас. Я это знаю. Он получил от этого слишком много удовольствия, чтобы отказаться. Надеюсь, ты готов.

Карие глаза инспектора останавливаются на мне, сверкая вызовом.

— Да, я готов.

Затем мы спускаемся по ступеням в молчании, навязанном моим мстительным смятением. Я думала, что ненавижу его, а вот я хочу его привязанности. Отвратительное отвращение к самой себе накладывается на то, которое я должна испытывать к Дориану.

Когда мы снова оказываемся на Уайтчепел-хай-стрит, мой опекун усиливает хватку, опасно притягивая меня к себе.

— Не делай такое лицо, min sommerfugl . Это всего лишь Томас, его лепет не стоит твоего внимания.

— Я знаю, он лишь плод ревности.

Он разражается коварным смехом.

— В этом я тебе доверяю, Эмилия. Что касается чувств, моё сердце так же девственно, как и твоё тело.

— Да пребудут они таковыми ещё так же долго друг для друга.

Он останавливается и поворачивается ко мне, его лоб нахмурен от дерзости.

— Неужели ты предлагаешь мне свою девственность?

— Цена была бы слишком высока, милорд.

— И какова же она?

Я наклоняюсь и с горечью шепчу:

— Тридцать девять ударов.

Он делает шаг вперёд и кланяется. Наши тела теперь так близко, что я чувствую, как его дыхание бежит по моим губам.

— Одного будет достаточно, я обязуюсь, — шепчет он, касаясь моего рта большим пальцем. — Для обеих сторон, само собой разумеется.

Его щека нежно ласкает мою горящую кожу, затем он выдыхает голосом, разъеденным лихорадкой:

— Неужели ты не думаешь, что пришло время утолить наше желание, Эмилия?

— Ни один мужчина не может знать вашего, Дориан.

Его жадные глаза теряются в себе подобных.

— Но одна женщина может.

— Нужно ещё, чтобы она это поняла, — задыхаюсь я.

Моя пылающая рука ложится на его торс, сотрясаемый хаотичной дрожью. Он боится, я чувствую, но я сама в ужасе. В ужасе от величия этого желания, которое может смести всё на своём пути.

Понимая моё колебание, если не интерпретируя его собственное, он отстраняется с покорным вздохом и дарит мне утешительный поцелуй руки.

— Пойдём,min sommerfugl. Позволь проходу сомкнуться за нами и вернёмся каждый в свои шёлковые простыни.

Глава 11

Бессмертный дуэт

Дориан

Квартира Грэма, Литтл-Коллингвуд-стрит

Бетнал-Грин, Лондон

8 августа 1888 года

Крепкий силуэт Томаса выступает из полумрака, чтобы явить одно за другим очертания его мускулистого тела. Движимый желанием покончить с этим побыстрее, я быстро раздеваюсь, позволяя пиджаку и брюкам упасть на убогий пол, пока не остаюсь всего лишь идолом из плоти в рубашке, в усталом ожидании его обожания. Моё тщеславие велит мне заставить его простереться ниц, ползти на коленях к моему члену, который должен быть возбуждён, чтобы принять его поклонение.

Однако кристальный голос золотоволосой девственницы не перестаёт меня мучить, сводя на нет все мои попытки разврата.

«Какая ирония, что вы проявляете такое уважение к этому телу, а не к своему собственному».