— Итак, Томас, чему мы обязаны этим вызовом в такую рань?

Взгляд его друга отрывается от меня и расширяется от ужаса.

— Ужасное убийство, друг мой!

— В этом я не сомневаюсь, иначе нас бы здесь не было. Твоё повышение, должно быть, забыло повлиять на твою дедукцию.

Я кусаю щёку, чтобы сдержать зарождающийся смех. Странное утешение таится в моей груди, освобождённой от сомнений. Если бы Дориан так дорожил своим любовником, он говорил бы с ним с большим почтением. По крайней мере, я так думаю. Нет, я не чувствую никакого уважения в его жестокой насмешке. Только эту потребность очистить одержимость Томаса алкоголем его жестокой души. И это доставляет мне восхитительное опьянение.

Инспектор бледнеет. Его взгляд теряется за нами в пустоте, затем его губы принимают удивительный оскал.

Его хладнокровие тотчас возвращает меня к трезвости.

— Несомненно, Дориан, — усмехается он. — Ладно, пойдёмте. Я попрошу моих людей остаться здесь, наверху мало места для троих. Для двоих в крайнем случае…

Всё ещё держась за руку графа, я испепеляю его взглядом и резким голосом спрашиваю:

— Преступление произошло внутри, инспектор?

Он громко вздыхает.

— Да. Освещение на лестнице гаснет в 23 часа, погружая площадку в глубокую темноту. Эта бывшая ткацкая фабрика, переоборудованная, хорошо известна проституткам. Это уединённое место позволяет им иметь некоторую… интимность с клиентами.

— Какая расточительность, тебе не кажется? — спрашивает Дориан. — Тело, распростёртое в истоме, создано для того, чтобы его выставляли на свет, а не во тьме.

Зрачки Грэма сужаются от сладострастия.

— Не могу не согласиться, Дориан.

— Я обращался к моей кузине, дорогой мой, — грубо парирует он.

Не в силах больше сдерживаться, я фыркаю от смеха при виде удручённого лица инспектора и отвечаю моему макиавеллическому соседу, не отрывая, однако, взгляда от его любовника, чья челюсть подёргивается нервными спазмами.

— Всё зависит от тела, милорд.

Рептилия шипит, возражая мне.

— Не могу не согласиться, Эмилия.

Мы обмениваемся понимающим взглядом, прежде чем последовать за инспектором вверх по лестнице. Эхо наших шагов разносится по тёмному камню, запятнанному мусором и нечистотами. Время от времени приглушённые крики доносятся из-за дверей, сопровождая наш медленный подъём погребальным аккомпанементом, перемежающимся исполненным волнения докладом инспектора.

— Жертву зовут Марта Табрам. Англичанка, 39 лет, проститутка. Она жила одна около трёх недель на Джордж-стрит. Её сожитель бросил её из-за алкоголизма. Доктор Киллин уже был на месте для посмертного осмотра, но я подумал, что ты… что вы будете заинтересованы взглянуть, несмотря ни на что.

— Убийство проститутки обычно не требует вмешательства Скотленд-Ярда, Томас, — возражает Дориан, хищная улыбка на его полных губах. — Какой же восхитительный сюрприз ты нам приготовил?

Молчаливый, инспектор застывает на лестничной площадке первого этажа, его цвет лица становится бледным, он протягивает руку к распростёртому силуэту.

— После вас, — заикается он.

Я внутренне смеюсь над этим сентиментализмом, совершенно не соответствующим его профессии. Грэм слишком чувствителен для своих обязанностей, даже если его желание всё делать правильно отражается на его ужаснувшемся лице. Двигаясь одинаково нетерпеливой походкой, мы с Дорианом наконец достигаем места преступления, останавливаясь на почтительном расстоянии от трупа.

Распростёртая на спине, довольно крупная женщина покоится в киноварной луже. Контрастируя с кровавым месивом её тела, черты её лица, затянутые саваном смерти, кажутся почти умиротворёнными.

Её приоткрытый рот, кажется, хочет прошептать нам имя её агрессора, теперь застывшее в вечном молчании. Её правая рука, лежащая на шее, собирает киноварную росу, стекающую с её пучка. Я опускаю свои бесстыдные глаза на раздвинутые бёдра трупа, чья тёмно-зелёная юбка и задранная нижняя юбка обнажают нижнюю половину её женственности.

Я должна была бы кричать от своей глубинной потребности в бегстве, как во время дела чучельника. Тем не менее, я не вижу в себе ничего, кроме отвратительного успокоения перед лицом смерти. В отличие от жизни, я знаю каждый её каприз. Её многочисленные обличья, соскобленные лезвием моего опекуна. А в последнее время — и моим. Да, я знаю смерть.

Я перевожу свой равнодушный взгляд на своего собрата.

— Что ты чувствуешь,min sommerfugl?

— Ничего.

— Жалеешь ли ты об этом?

— Ни за что на свете, милорд.

Он набрасывает сияющую улыбку. Его пальцы касаются моих, затем отстраняются при звуке охрипшего голоса инспектора, произносящего свой макабрический перечень.

— Тридцать девять ножевых ранений, из них девять в горло, пять в левое лёгкое, два в правое, одно в сердце, пять в печень, два в селезёнку и шесть в желудок. Не считая шеи, нижней части живота и половых органов.

Весело подпрыгивая между лужами крови, Дориан опускается на колени и манит меня присоединиться. Я подражаю ему, не преминув проворчать от досады, когда один из моих ботинок окрашивается в красный.

— Что ты замечаешь первым делом? — спрашивает он меня, когда я оказываюсь рядом.

Я наклоняюсь к его шее и уверенно заявляю о своём очевидном наблюдении.

— Её рука согнута, но нет никаких следов удушения. Она, должно быть, пыталась зажать сонную артерию. Вероятно, от первого удара.

— Это объяснило бы, почему соседи ничего не знают, — вмешивается Грэм. — Одна соседка сказала, что слышала крик «убийца» в первые часы ночи, но поскольку здесь полно случаев домашнего насилия, она предпочла снова заснуть. Тело Табрам обнаружили только в пять утра докер, возвращавшийся со смены. Судя по температуре трупа, убийство произошло около 2:30 ночи.

— Больше никто ничего не видел? — осведомляюсь я.

Он пожимает плечами, его лицо теперь зеленоватое.

— Её приняли за спящего бродягу. Слабый свет не позволял разглядеть всю эту кровь.

Я возвращаюсь к своему наблюдению и озадаченно хмурюсь.

— Странно…

— Что именно?

Я уклоняюсь от вопроса инспектора и обращаюсь к Дориану, чьи радужки горят гордостью.

— Эта рана, на грудине. Она отличается от других.

— В самом деле, — хвастается Грэм, — к такому выводу пришёл и судмедэксперт. По его словам, это ранение было нанесено более длинным оружием, вероятно, типа штыка. Что касается остальных, то они были нанесены обычным перочинным ножом. Мои люди опросят солдат, тем более что, по словам её… коллеги, мадемуазель Перли Полл, жертва ушла под руку с одним из них. У нас есть его приметы, найти его не должно составить большого труда.

Он стонет, продолжая свой раздражающий монолог.

— Какой дикий зверь мог такое сделать?

— Как всегда, Томас, человек. Существо, очевидно, контролирующее свою ярость. Ты проверил версию с её сутенёром?

— У неё его не было. Тридцать девять ножевых ранений, Дориан! — внезапно возмущается его друг. — Если это не поступок безумца, то я ничего не понимаю! И мои годы службы тоже!

Величественные черты моего опекуна искажаются от иронии.

— Что касается твоей карьеры, я не могу не согласиться с этим предположением, — усмехается он.

Затем он поворачивается ко мне, его лицо снова становится безобидным. Как и его интонация, лишённая пренебрежения.

Тебя он уважает, Эмилия.

— Кузина, что ты думаешь?

Я глубоко вдыхаю, чтобы сокрушить эту грубую мысль, которой не место на месте преступления. Однако эти рептильные зрачки, иррадиирующие аморальностью, дают мне понять, что ему всё равно.

— Дориан прав, — пищу я, прежде чем взять себя в руки. — Это контролируемая ярость. Он хотел быть уверен, что жертва умрёт от его нападения. Каждое место входа было нацелено на жизненно важные органы слишком точно для непосвящённого в анатомию. Удары в живот, например. Я думаю, что он действительно целился в аорту, когда наносил удар в грудину. Он не оставил ей ни единого шанса, но зачем так усердствовать? Одной из этих ран было бы достаточно, чтобы убить её.