Слабая улыбка омрачает её теперь мертвенно-бледные черты. Я сжимаю рану испуганными пальцами. Её кровь смешивается с моими слезами, пока я кричу Саре, чтобы она звала на помощь. Но в тот момент, когда она собирается встать, её глаза расширяются от ужаса, уставившись на тёмную точку за моим плечом.

— Мадемуазель, — вскрикивает она, — позади вас!

Зловещее предзнаменование диктует мои действия, я поворачиваю голову, чтобы встретить взгляд того, кто своим острым ножом только что перерезал нить моего занавеса.

Я закрываю глаза, осознавая свою участь. Я умру, моя сцена рушится. Зал гремит криками ужаснувшейся публики, но я слышу лишь бесконечный зов его имени. Тот, что скандируется моей потребностью знать, что он ещё жив. Увидеть его в последний раз. Обнять его.

Мне не страшно, я в ужасе. В ужасе от мысли оставить его душу увядать в одиночестве.

Я существую — он живёт.

Дориан.

Умоляю, Господи, забери меня в Ад, если надо, но не дай моей смерти увлечь его за собой в мою могилу.

Глава 27

Убей их!

Дориан

Кабинет Дориана, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

2 сентября 1888 года

Проклятой рукой я правлю контракты, пестрящие многочисленными помарками, посеянными некомпетентностью моего секретаря. Если бы не риск того, что подозрения падут на мою почтенную персону, этот идиот давно закончил бы свою карьеру чучелом в моей кунсткамере за то, что он так меня задержал.

Пока я вымарываю пером очередную его жалкую ошибку, мой яростный взгляд скользит к маленькой красной шкатулке, стоящей справа от меня. Садистская улыбка расползается по моим губам, когда я думаю о реакции моей бабочки на такой подарок. Окажет ли она мне честь, надев его, или отправит его тонуть в Стиксе? В глубине души неважно, — вспышка её желания сожжёт мою горечь, если она откажется. И заставит её пересечь однажды, в проклятый день, реку нашей судьбы.

Это томление, которое овладевает мной каждый вечер всё сильнее, когда мои руки смыкаются над пустотой моих простыней после того, как я держал её соблазнительное тело прижатым к себе. Моя похоть открывает бреши для аппетита нестабильного, прожорливого.

Разрушительного.

Ночью голод пожирает мою жажду по ней в жадных снах. Я мечтаю вкусить её тело на алтаре нашего аппетита, вонзить зубы в её нерешительность, втянуть в себя её разум и, больше всего, поглотить ту, что моя, в утробе моего зверя. Моё безумие вонзит свои клыки в её нежную плоть в тот миг, когда я овладею ею.

Я хочу изуродовать её, уничтожить, пока её свет не угаснет в моём небытии. Её свет навеки переплетён с моей тьмой, чтобы я мог вести её нашим вечным огнём, когда её проклятая душа, в свою очередь, должна будет присоединиться к моему берегу. Так мы воскреснем в колыбели моей бесчеловечности.

Я буду ждать её.

Неважна её жизнь, её смерть принадлежит мне.

Если понадобится, я буду искать её сквозь все круги ада тысячи существований, чтобы найти её. И она будет ждать меня в каждой из этих бездн, тысячи жизней, пока я не найду её. Да, она будет. Вздохи удовольствия, которые я намерен скоро вырвать у неё, будут предвестием вечного наслаждения. Того, что я отказываю ей в этой реальности, того, что я подарю ей в иной. Раз она теперь достаточно сильна, чтобы пасть передо мной, а я стал слишком слаб, чтобы сопротивляться ей.

Да, неважно, чьи руки прикоснутся к её телу после меня, я останусь её единственным. Единственным, кто способен обнять её истинную душу.

Внезапно дверь кабинета с грохотом распахивается, вырывая меня из моих могильных фантазий. Пятеро вооружённых ножами мужчин входят в комнату, присвистывая от восторга, который я намерен препарировать своим лезвием. Я лениво встаю и жестом велю им подождать мгновение. Ошеломлённые моей просьбой, они застывают в недоумении, разглядывая меня своими глазами скота, обречённого на мою бойню.

Изящным жестом я снимаю пиджак и аккуратно кладу его на спинку стула. Хотя я заранее предвкушаю удовольствие, моя драгоценность не позволит запятнать ткань их кровью. Поэтому я закатываю рукава рубашки до предплечий и достаю своего верного друга из кармана.

Удовлетворённый этим неожиданным пиршеством, мой дядя берёт слово устами своей куклы-племянника:

— Господа, я полагаю, вы пришли не для того, чтобы предложить мне деловое партнёрство. Я не ошибаюсь?

Самый внушительный из них сплёвывает жирный плевок, под стать своей персоне, на мой персидский ковёр, а затем одаривает меня улыбкой с золотым блеском. Кобра во мне уже обвивается вокруг своей избранной жертвы.

— Этот ковёр стоит дороже вашей жалкой carcass [туши], но, ей-богу, я возьму ваши два золотых зуба в качестве возмещения.

— Иди возьми их, грязный выродок!

Я поднимаю указательный палец, проповедуя свою дьявольскую проповедь:

— Тсс, тсс, ну полно, господа, моя кровь столь же чиста, как и мой род. Однако не бойтесь, ваша тоже станет чистой, когда будет размазана по благодати моего лица, я вам это обещаю. Ваше жалкое существование ещё никогда не было так близко к благородству, не правда ли, это чудесно?

Он колеблется, делает шаг назад, его уверенность ослаблена моей статью, прежде чем один из его сообщников выступает вперёд:

— У нас для этого есть тело твоей шлюхи. Наши люди, должно быть, уже нащупывают её близость. Её сучья кровь будет осквернена максимально, мы это обещаем.

При этом оскорблении ярость распространяет свою болезнь в моём организме. Убийственная лихорадка сжигает моё здравомыслие. Зверь воет на алую луну о своей свободе. Его когти рвут проржавевшие прутья моего рассудка. Его клыки требуют того, что ему запрещено вкушать.

Эмилия.

Её плоть — моя, и я не позволю никому вкусить её раньше меня. Невыносимая боль раздирает мой череп, ратифицируя мой безумный договор.

— Она твоя, min dreng[мой мальчик].

— Да, она моя. Моя. Моя. Моя. Моя.

— Тогда иди и завладей ею! Убей их, перережь их за то, что они посмели коснуться её. Разбросай их внутренности к её ногам. Вырви им глаза за то, что они смотрели на неё. Преподнеси ей драгоценность, от которой она не сможет отказаться.

Я поднимаю лезвие, касаясь цифр, выгравированных на его стали, когда неведомая эмоция сокрушает мрачную мудрость моего дяди. Невыносимая боль угрожает разодрать мою грудь. Я задыхаюсь, я задыхаюсь, в то время как топор судьбы разрывает зверя на части, убитого тёмным предзнаменованием. Её имя становится литанией страдания. Моим проклятием, моей пыткой.

Эмилия. Эмилия. Эмилия. Эмилия. Эмилия. Эмилия. Эмилия.

Неужели Харон уже переправил тебя через свою проклятую реку? Нет, нет, нет. Я бы почувствовал, я бы знал. Ты живёшь, раз я ещё дышу. Неважно, если он увёз тебя далеко от меня, я заплачу за твоё возвращение своей жизнью.

И их жизнями.

Мигрень пульсирует моей яростью, вскрывает мои ледяные вены ненависти. Мне больно. Больно до смерти. Больно заставить их умереть.

— Вот так. Убей их, min dreng. Убей их! Убей их! Убей их! Убей их! Убей их! Убей их!

С рычанием, способным потрясти гору Чистилища, я бросаюсь на них, высвобождая ад. Моё лезвие режет, калечит, упивается эфиром и криками. Кишками и глотками. Моя тень обрушивается на их блеск, не оставляя после себя ничего, кроме агонии и хаоса. Их хрипы становятся моим концертом, их отчаяние — моим опиумом. Обычно зверь наслаждался бы этими внутренностями неторопливо, даже потребовал бы от Труди подать эти потроха на ужин. Но встревоженный человек предпочитает быстро препарировать их, чтобы броситься к своему самому изысканному блюду. Блюду с золотыми волосами и голубыми глазами.

Охваченные ужасом, двое моих оставшихся в живых свиней прячутся за моим столом, их оружие дрожит перед их мертвенно-бледными лицами, прижатыми к стене Смертью-с-косой. Я разражаюсь злобным смехом и присоединяюсь к ним изящным прыжком. Старший пытается ударить меня по сонной артерии. Я поворачиваюсь вправо, вывихиваю ему локоть, а затем перерезаю горло. Кровавый дождь оседает на моём рту. Мой раздвоенный язык пробует этот нектар под ужасающимся взглядом мальчика, последнего выжившего в моей бойне.