Они войдут , — думаю я, теперь в панике.

Неважно, Дориан придёт. Он спасёт тебя, Эмилия. Он...

Нет! Исключено! Если он учил меня драться, то вовсе не для того, чтобы я вздыхала по его скальпелю и даже не для того, чтобы зависеть от его бойцовских навыков. Я должна защищаться сама. Я тоже хищница, и две жизни теперь зависят от моего лезвия. Однако лишь одно существо во всём этом поместье заставляет меня дрожать от беспокойства.

Дориан.

Нет, с ним всё в порядке, я уверена. Я бы почувствовала, если бы его больше не было в этом мире. Я бы знала, потому что моя душа покинула бы моё тело в ту же секунду, как затихло бы его дыхание.

Он умирает — я исчезаю.

И наш час ещё не настал.

— Сара! Сними с меня юбку!

— Но, мадемуазель, это не...

— Плевать на приличия! — рычу я. — Эти люди пришли нас убить! Моему трупу всё равно, презентабельный он или нет. Поэтому я приказываю тебе в последний раз: сними мою юбку!

Очередное вражеское плечо, разбивающее древесину входа, наконец заставляет её принять решение.

— Х-хорошо, мадемуазель.

Поспешно она развязывает мои нижние юбки, помогая мне выбраться из кринолина. Мои ноги теперь свободны от громоздкого туалета, я подворачиваю свои белые панталоны выше колен и поворачиваюсь к служанкам, чтобы дать указания.

— Godt. Теперь, Сара, кочергу. Йоханна — за диван. Сара, защищайся, только если он приблизится к тебе, а остальное оставь мне. Ясно?

— Да, мадемуазель.

Их испуганные взгляды вынуждают меня снова взять на себя роль хозяйки дома.

— Не забывайте, дамы, этот дом — наш.

Йоханна кивает и бежит укрыться, как я ей приказала. Со своей стороны, Сара застывает позади меня, её оружие дрожит в испуганных пальцах. Мой кипящий разум обращается к двери, увлечённый жаждой моего лезвия, которому не терпится наконец утолить свой древний аппетит.

Жадная улыбка растягивает мои губы, когда я произношу свой приговор:

— Они узнают, чего им стоит нападать на его души.

Петли наконец взрываются под натиском их порыва. Тяжёлая дверь падает на пол с шумом всех чертей. Шестеро вооружённых мужчин врываются в гостиную, вопя от ярости и жажды крови. Что ж, тем лучше: моя жажда ненасытна.

Внезапно их группа разделяется. Трое окружают меня, остальные набрасываются на Сару.

— Иди сюда, красотка, мы о тебе позаботимся, увидишь.

Его приятель хихикает, издавая непристойные звуки.

— Да, мы любим дам, но сучек любим ещё больше. Итак...

Он поднимает нож и облизывает лезвие.

— Гавкай, грязная шлюха!

По этой команде — которую я намерена вырвать из их глоток — нападающие одновременно бросаются на меня, пытаясь взять в клещи. Прежде чем они успевают это сделать, я целюсь в того, кто приближается со спины. Плавным движением я выбрасываю ногу назад и выполняю хоу ляо туй44 между его грудиной и пупком, поражая тем самым его блуждающий нерв, как учил меня Дориан.

Его тело вылетает вперёд, я проворно ухожу за его спину и отсекаю ему голову под ужасными взглядами его сообщников. Сведённое судорогами тело рушится передо мной.

Полюбуйтесь-ка на славного цыплёнка, инспектор Грэм.

— Извините, господа, — иронизирую я загробным голосом. — Но я предпочитаю кусать.

Прожевав эту закуску и выплюнув её им под ноги, я снова встаю в стойку как раз перед тем, как они бросаются на меня. Самый молодой пытается достать до моей груди, но мне удаётся, парируя, сместиться вправо, одновременно блокируя его локоть. Сухой треск вырывает у него крик, когда я ломаю ему лучевую кость, парализуя лучевой нерв. Он стонет, отступает, волоча свою мёртвую руку. В эйфории я не жду, пока он оправится от боли, чтобы одним быстрым движением перерезать ему горло. Струя крови заливает моё лицо, посвящая меня в королевы этого кровавого пира.

Единственный выживший, облизыватель ножа, усмехается, поднимает свои татуированные руки и манит меня приблизиться.

— Иди сюда, красотка, я жду. Не терпится сделать с тобой то же, что и с твоей подругой.

Душераздирающий вопль венчает его оскорбление. Встревоженная, я бросаю взгляд направо и вижу Сару, лежащую на спине, а мужчина на ней уже задирает её нижнюю юбку. Её кочерга, торчащая в мёртвом глазу одного из её нападавших, по крайней мере, выполнила свою погребальную службу, уменьшив число моих жертв. Мои костяшки белеют от бессилия на рукояти моего оружия. Я ещё не могу присоединиться к ней. Не сейчас, пока он ещё дышит.

Тогда поторопись, Эмилия!

Неохотно переведя взгляд на громилу с беззубой улыбкой, я бросаюсь на него, мой клинок готов поразить уродство его лица. С насмешливой улыбкой он ногой толкает маленький чайный столик в мою сторону, пытаясь заставить меня споткнуться. Сделав шаг назад, я взметаю левую ногу в воздух, за ней правую. Прыжок бабочки заставляет меня взлететь по воздуху, минуя препятствие. Плавным прыжком я мягко приземляюсь рядом с ним, его изумление навсегда застывает на его чертах, когда я вонзаю танто в его левый бок.

Упиваясь его страданием, я шепчу на ухо, грязное ухо:

— Кто же теперь сучка, а?

Когда он выплёвывает поток крови, я вырываю лезвие из его осквернённого тела и бросаюсь на двух последних нападающих. Сумев освободиться от одного из них, Сара ползком добирается до Йоханны, оставляя мне свободу действий, чтобы обрушить всю свою убийственную ярость. Я наступаю, алая пена их братьев орошает мои губы, когда самый крепкий из них достаёт из пиджака кольт, взводит курок и целится мне в голову. Едва успеваю нырнуть за кресло, как пуля вонзается в призрак моего силуэта. Второй выстрел гремит слева, и у меня нет времени понять, куда он попал.

Теперь прижатая к стене, спиной к пурпурному бархату, я нервно пересчитываю оставшиеся пули, в то время как дыры опасно приближаются к моей голове. Два выстрела, значит, у него осталось четыре. Мой танто напротив лица шепчет вместе со мной отсчёт перед нашим финальным весельем.

Раз — древесина сиденья.

Два — три сантиметра от моего левого бедра.

Три — один сантиметр от моего правого плеча.

Четыре — два сантиметра над моей головой.

Я улыбаюсь, слыша, как он проклинает своё пустое оружие, и выпрыгиваю из укрытия. Мой танто тотчас отсекает его мужское достоинство, ампутирует руку в фонтане крови, а затем выпотрашивает его. Вываливающиеся кишки распространяют свой сладкий, восхитительный аромат по полу, пропитанному моим разрушительным пылом. Умирающий издаёт хрип, пытается вправить внутренности обратно в живот, но обильное кровотечение преждевременно прекращает его жалкую попытку. Истерический смех внезапно вибрирует в моём горле, когда я наклоняюсь над своей жертвой.

Кожаный фартук, господа журналисты? Мой — из тончайшего китайского шёлка, и ему не нужны ваши похвалы, чтобы разбрасывать внутренности на своём багряном пути.

Оцепеневший, выживший приседает в тщетной попытке завладеть кольтом. Мой садизм заставляет меня наклонить голову, жаждущую помучить его надеждой. Мои губы кривятся в хищной улыбке, я терпеливо жду, когда его пальцы наконец схватят рукоять, прежде чем обезглавить его глухим ударом.

Его голова, застывшая в выражении ужаса, катится к моей горничной, чьи окровавленные руки хлопочут над хрупкой тенью, распростёртой за диваном.

— Йоханна!

Мой убийственный бред удушен страхом, я кричу её имя и бросаюсь к ней изо всех сил, падая на колени рядом с ней. Мой разум грозится покинуть меня, когда я вижу поток её крови на животе.Нет, умоляю , — молю я дьявола.Заклинаю вас, не забирайте её у меня! Возьмите мою жизнь, но не её! Не её!

Невыносимая боль разрывает мои рёбра, в то время как игла траура уже пронзает моё сердце.

— Нет, нет, нет, — стону я.

— Она... Она получила вторую пулю, мадемуазель, — рыдает Сара.

Алые пузыри лопаются на бледных губах моей подруги.

— Эмилия, — тяжело выдыхает она. — Прошу тебя, позаботься о...

— Нет! — кричу я во всё горло. — Я запрещаю тебе говорить мне это! Ты будешь жить, слышишь меня, Йоханна? Моя сцена далека от того, чтобы закончиться с тобой! И сцена Энтони — тоже! Так что не смей исчезать из неё, иначе я сама приду и вытащу тебя из твоих проклятых кулис!