Он не может, Сара, знаешь почему? Потому что его место уже занято твоей госпожой.

Убаюканная её утешающими объятиями, я дрожу до самого утра, покинутая единственным телом в мире, способным согреть меня.

Ночь настигает день. Солнце завоёвывает звёзды. Но его больше нет, чтобы найти меня.

Тук-тук, кто вы, милорд?

Я как ты, Эмилия.

Я ничто.

Глава 32

Траур

Эмилия

Комната Эмилии, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

16 сентября 1888 года

Мой живот болит, моё сердце убивает меня. Раненая бабочка умирает в этом шёлковом гнезде, укрываемая Сарой с её защитными крыльями. Осталось ли вообще что-то спасать в этом жалком насекомом? Мои крылья пробиты, я больше не могу взлететь. Даже если бы я захотела, эта любовь не перестанет пригвождать меня к земле.

Я хочу бежать от него. Я хочу броситься в пустоту и упасть в его объятия. Кто сможет поймать меня, если его больше нет? Никто.

Значит, я становлюсь никем.

Сара даёт мне еду, я отказываюсь. Зачем кормить это тело, если он не хочет его? Моё всё, моё ничто. Сара даёт мне пить, я выплёвываю.

«Человек может обходиться без пищи дольше, чем без воды, знала ли ты это, min sommerfugl?»

Нет, но мой труп узнает это от тебя. Моя жизнь влюблена в смерть, может быть, она полюбит меня, если я стану трупом.

Сара гладит мои волосы, я отталкиваю её. Это не её руку я желаю, а его. Ту, что жжёт мою кожу и леденит мои вены.

Куда делся мой Аид? Ушёл ли он убивать в чистилище или совокупляться в Аду? Персефона продаётся за четыре пенса, а я больше ничего не стою.

Сара велит мне спать. Она даёт мне успокоительное, я принимаю его, жаждая снова найти его. Его тьма ждёт меня, и мой свет гаснет.

Если ночь — наше вечное объятие, то пусть больше никогда не наступают рассветы.

17 сентября 1888 года

Мне снится он. Его аромат преследует мою кожу. Он шепчет мне, как я красива. Как он скучает по мне. Мои сны становятся моей реальностью, моё пробуждение — моим кошмаром. Мозг так же предательски, как и сердце, поэтому я казню их в снотворном сне.

Я провожу свои дни во сне. Мой рот мумифицирован от жажды. Моё тело — всего лишь высохшая куколка. Еда — пыль, вода — кровь. Я выплёвываю их.

Сара недовольна, он тоже.

Он хочет меня видеть, я отказываюсь. Этот самозванец не получит меня! Настоящий Дориан ждёт меня, и наша любовь опаздывает. Я закрываю глаза — и он здесь. Он гладит меня и умоляет меня. А у меня больше нет слёз, чтобы плакать по нему.

— Не оставляй меня, Эмилия.

— Тогда убей утро, любовь моя.

Он целует мою щёку, мою шею.

— Я предпочёл бы убить эту вечность и жить твоим настоящим.

Я вздрагиваю от его поцелуев.

— А я, — выдыхаю я, — предпочла бы быть твоим будущим.

Я умираю днём, я живу ночью. Видано ли когда-нибудь насекомое, столь влюблённое в бесконечность?

18 сентября 1888 года

Его пальцы ледяные на моей лихорадочной коже. Говорят, я больна.

— Да, — отвечает мне моё сердце, — ты больна.

Моё лекарство касается моих волос, утыкается носом в мою шею. Я кричу ему, что могла бы умереть за него, он говорит мне жить для себя.

— Твоё тело пылает,min sommerfugl.

— Какая разница, если я сгораю. Моя душа всегда найдёт своё место в твоём пепле.

Он злится, он заставляет меня пить. Я соглашаюсь, лишь бы у меня снова были слёзы, чтобы пролить их в его объятиях. Я умоляю его лечь рядом со мной. Всё, лишь бы не быть одной.

— Твоя ненависть против моего одиночества.

Он улыбается. Я люблю его, несмотря на его безразличие.

— Это ты ненавидишь меня,min sommerfugl . А я ненавижу себя за это.

Его тело прижимается к моему трупу. Его запах — сахар на моих ранах, его присутствие — мёд на моём сердце.

Мне не нужна другая пища.

Мне нужен только он.

19 сентября 1888 года

Он ушёл. Мои мышцы — руины, моё сердце — камень, словно эта Медуза с голубыми глазами превратила в камень мою душу. Я больше ничего не чувствую, возможно, это из-за его яда?

Я влюблена в свою печаль, она по крайней мере не покидает меня по утрам. Тело Дориана говорит мне, что он всегда будет здесь, однако мне достаточно открыть глаза, чтобы прогнать его призрак. Этот призрак, который стучится в мою дверь и приказывает мне открыть.

Я кричу ему, чтобы он возвращался в Ад, он говорит, что не пойдёт без меня. Я слышу, как агонизирующий зверь всё крушит в коридоре. Неважно, я хочу найти человека.

Я принимаю снотворное и закрываю глаза.

Приди, любовь моя, приди, молю тебя.

Не дай мне уничтожить нас.

20 сентября 1888 года

Он не пришёл. Моя ненависть выигрывает битву, моё тело проигрывает войну. Я хочу пить, я хочу есть, но я сопротивляюсь. Я чувствую слабость, мой мир шатается. Я ненавижу его за то, что он оставил меня. Я проклинаю его за то, что он дышит, в то время как я задыхаюсь в своих иссохших простынях.

Он здесь, снаружи, вероятно, убивает и совокупляется, пока я остаюсь одна внутри, чтобы убить нашу любовь.

Я — ярость и отчаяние. Я — фурия и разрушение.

Я швыряю тарелку в стену. Я разбиваю стакан о пол. Я плачу в объятиях Сары и отчаянно зову его.

Внезапно я слышу его стук в дверь. Моя горничная открывает, она говорит ему, что я всё ещё не ем. Он кричит, что это слишком, я кричу ему, что этого недостаточно. Она спрашивает меня, хочу ли я его видеть.

Нет, Сара, я лучше выколю себе глаза.

Они говорят, он приказывает.

Моя рука разрывает песок моих простыней, чтобы увидеть его искажённое лицо, ослеплённое гневом.

Змей шипит от своего одиночества, бабочка смеётся, ибо она — пара. Привлечённые моим голосом, его обеспокоенные глаза застывают на мне. Его молчание говорит со мной, моё — заставляет его замолчать.

Дверь захлопывается перед его огнём и открывается на моём льду.

Я ненавижу его.

21 сентября 1888 года

Я пью, я ем. Так, возможно, человек вернётся.

Я люблю его, я ненавижу себя. Так, возможно, зверь появится.

Но ни он, ни она не приходят облегчить мою боль.

Они покинули меня.

С каких пор наша вечность стала бесконечным сроком?

22 сентября 1888 года

Он вернулся. Его рука гладит мою щёку, вытирает поток моих слёз. Он говорит, что это будет его последний сон, я отвечаю, что это будет мой первый кошмар.

— Всё преходяще,min sommerfugl . Даже наша вечность.

Я плачу в его призрачных объятиях.

— Я не хочу покидать твою тьму, любовь моя.

— И я не позволю тебе угаснуть в ней, Эмилия.

Он прижимает меня чуть крепче и целует в щёку.

— Ненавидь меня, убей меня, но умоляю, вернись ко мне. Змей ждёт тебя, я здесь. Лети в мои объятия, моя бабочка.

Он уходит, его больше нет. Я умираю ночью, я живу днём.

Хватит, Эмилия. Позволь ему уйти.

Да, хватит. Это длилось достаточно долго. Пришло время вернуться в своё настоящее и забыть его будущее. Моё место не остывает в его пепле, оно горит в пламени моей свободы.

Я открываю глаза, чтобы похоронить нашу вечность и оплакать свою утрату на её могиле. Заупокойная молитва моего сердца улетает в благочестивую тишину моей комнаты.

Прощай, любовь моя.

Оставь меня в покое навсегда.

И покойся навеки один в своём Аду.

Глава 33

Нас разрушать.

Эмилия

Комната Эмилии, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

23 сентября 1888 года

Сидя перед туалетным столиком, пока Сара распутывает мои волосы, я с усталостью созерцаю разрушения, причинённые садизмом Дориана. Мой цвет лица бледный, скулы выступают сильнее, но глаза мои сияют непокорным блеском.

В конце концов, его жестокость лишь помогла мне освободиться от этого подлого чувства. Даже если на это потребуется, возможно, целая убитая вечность, моя ненависть в конце концов погасит мою любовь. Моё безразличие в итоге задушит её угли. Однако его гнусные поступки не могут стереть его корыстную доброту.