Так я и останусь навеки благодарной своему спасителю, навеки неблагодарной своему палачу.

Удручённая своей двойственностью, мой взгляд скользит по танцу кобры. Я сжимаю зубы до хруста, глядя на ласковое выражение лица Дориана, обращённое ко мне.

Он лжец! — хочется мне крикнуть моему нарисованному двойнику.Держись от него подальше, или он разобьёт тебя!

Разбитая… это ли я? Я вглядываюсь в зеркале в своё расколотое отражение. Я почти вижу, как трещины расползаются по моему бледному фарфору.

Да, я разбита.

Однако всё, что разбивается, можно починить. Я склею себя заново, осколок за осколком. И если для этого потребуется его кровь или мои слёзы, чтобы замазать трещины, то пусть будет так.

Разумеется, я не убью этого человека, но я могу ранить его. Обломать края этой коварной улыбки, пока её осколки не смешаются с моими.

Я люблю тебя, Дориан.

Я люблю тебя настолько, что готова разрушить тебя.

— Сара?

— Да, мадемуазель?

Я указываю подбородком на картину.

— Убери эту мерзость с моей стены, пожалуйста. Я больше никогда не хочу её видеть.

Она вздыхает с облегчением, скручивает мои пряди и закалывает их в пучок.

— С большим удовольствием, мадемуазель. Что прикажете с ней сделать?

Я беззаботно пожимаю плечами.

— Сожги. Зарой. Делай что хочешь, главное, чтобы она исчезла.

— Хорошо, мадемуазель.

— И… Сара?

— Да, мадемуазель?

Моё расколотое эхо улыбается в зеркале.

— Подведи мне глаза и губы, пожалуйста. Пора кукле стать женщиной.

Одетая в платье из переливающегося кроваво-красного шёлка с вырезом-сердечком, я спускаюсь по лестнице, посмеиваясь над своим новым обликом.

В тон наряду моя алая помада вызывающе контрастирует с бледностью моего лица, как и синева моих глаз, подведённых сурьмой.

Дойдя до столовой, я угрожающе смотрю на её дверь, словно уже вижу Дьявола, сидящего по ту сторону. Справа от меня обеспокоенные глаза Энтони останавливаются на мне, полные участия.

Вчера вечером Йоханна пришла ко мне в комнату, готовая разделить мою печаль. Несмотря на её дружелюбие, я не нашла в себе мужества поговорить с ней, слишком стыдясь того, что позволила собой манипулировать мужчине. Но судя по убитым выражениям лиц на моём пути, я подозреваю, что слуги уже знают о нашей ссоре.

«Война» было бы более точным словом; семантика, Эмилия.

Дворецкий кашляет, почтительно кланяясь, и открывает дверь. В то же мгновение ветер тревоги проносится в моей груди. Дрожь ужаса пробегает по моему позвоночнику, доходя до мозга и вонзаясь в него своими беспощадными булавками. Корсет моего платья сжимает моё дыхание, пищевод обжигает.

Нет, Эмилия. Хватит, дыши. Не забывай: он для тебя ничто, и ты для него никто. Любовь для слабых, дай ей умереть в твоём мужестве.

Я глубоко вдыхаю, расправляю складки платья и гордо вскидываю голову. Да, я могу это сделать. Он — ничто.

Ничто. Ничто. Ничто.

Мои шаги становятся увереннее, переступая порог комнаты. Тотчас рептильные глаза скользят по мне, осматривая каждый миллиметр моего тела.

Даже не удостоив его и тени взгляда, я направляюсь к своему месту с непринуждённым видом.

Он встаёт, намереваясь отодвинуть мой стул, но я опережаю его.

— Нет нужды в лицемерии, милорд, — усмехаюсь я, садясь. — В конце концов, теперь нам обоим известно, что ваша галантность ничего не стоит вне постели.

Я угадываю, даже не глядя, тот нервный тик на его челюсти, который всегда появляется, когда он раздосадован. Я внутренне смеюсь.

Моя дрожь — в моём сердце, Дориан. И это землетрясение.

Странно молчаливый, он садится обратно, не переставая смотреть на меня. Я чувствую, как его холод распространяется по моим обнажённым рукам, испаряясь в моём гневе.

Я не дам ему ничего, даже фальшивой улыбки. Он не получит ничего, кроме жестокости моих слов и суровости моих жестов.

Потому что это всё, что он есть: ничто.

Мой аппетит едва вернулся, я беру тост и начинаю намазывать его маслом. Тишина между нами оглушительна. Наша близость невыносима. Я задыхаюсь в сатиновых складках корсета, но продолжаю дышать Дорианом, словно он всё ещё мой кислород.

Я хочу его. Я умираю от нас.

Однако я предпочту сжечь этот воздух и самосожжение, чем снова воспламениться в его объятиях.

— Ты накрасилась, — замечает он с флегмой.

Его вкрадчивый голос вибрирует на моей коже, и я слабею. Моё тело спотыкается в головокружении желаний, как наркоман перед опиумом. Я схожу с ума от его поцелуев, я дрожу от его ласк. Я хочу коснуться его и чувствовать его внутри себя.

Если любовь для слабых, значит, я — воплощение самоотречения.

Неловко я ёрзаю на стуле, столь же горя желанием покинуть этого демона, сколь и напуганная тем, что хочу закончить в его объятиях.

— В самом деле, — удаётся мне провозгласить насмешливым тоном. — Какая проницательность, лорд Джейкобсон. Я вижу, вы блестяще усвоили свой первый урок.

— А ты — последний, насколько я могу заметить, — сухо отвечает он. — Однако, должна ли твоя эмансипация выставлять себя в таком смешном свете?

Я злобно смеюсь.

— Не знаю, милорд, спросите у своих нарядов. О, нет, лучше того, спросите у своих любовников. Судя по вашему исполнению в моём случае, нет сомнений, что они смогут ответить на ваш вопрос.

Я слышу, как в токсичном горле человека зарождается рычание зверя.

— Твои крики удовольствия уже ответили за них.

Мои пальцы сжимают масляный нож, которым я мечтаю вонзить ему в сонную артерию. Кольцо-бабочка на моём безымянном пальце умоляет меня выколоть его проницательные глаза своим жалом. Однако, даже ослеплённый, я убеждена, что его взгляд продолжал бы раздевать мою душу и тело.

— Боль и сожаление, милорд. Вот всё, что я запомню из вашего исполнения.

— Я тебя предупреждал, кажется. Насчёт обоих.

Отгоняя искушение, я кладу нож и подношу чашку чая к губам. Моя кислая желчь разливается по напитку.

— Что ж, благодарю вас, милорд. Благодаря вам, я теперь буду знать, как быть осторожной в выборе будущих партнёров. С той лишь разницей, что боль исчезнет в удовольствии, которое они мне доставят.

Звук фарфора, искалеченного его прибором, заставляет меня вздрогнуть.

—Godt47 . Я вижу, что неделя, проведённая в постели, ничуть не обуздала твою дерзость. Мне снова унизиться в твоих простынях, чтобы надеяться обуздать её окончательно?

Рыдания стучатся в мою дверь, моя ярость решает не отвечать.

— Это зависит от вас, милорд, — цежу я. — Настолько ли вы искусны в некрофилии? Ибо знайте, я предпочту вскрыть себе вены, чем снова позволить вам войти в меня.

— Довольно,min sommerfugl , — рычит он угрожающе. — И смотри на меня, когда говоришь со мной!

Моя ярость улетучивается при упоминании этого прозвища.

— Перестаньте так меня называть! — шиплю я. — Запрещаю вам!

Его кулак со всей силы обрушивается на стол.

— ТОГДА СМОТРИ НА МЕНЯ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ! — кричит он.

Я вздрагиваю, дрожа от враждебности. Мои кулаки сжимаются под столом, ногти впиваются в плоть, чтобы не дать мне закричать в ответ.

Я ненавижу его, я ненавижу нас ещё больше.

Он громко вздыхает, вероятно, массируя виски. Шепчет ли ему его дядя убийственные реплики, или это лишь ответ раненого человека?

Мои хищные чувства с упоением вдыхают запах его крови сквозь мои порезы.

«Твоё удовольствие доставляет мне столько же наслаждения, сколько и твоя боль. Ты понимаешь?»

О да, Дориан. До безумия, которое наше.

— Только ты способна вывести меня из себя, Эмилия.

Я опускаю голову и шепчу лиловой скатерти.

— Не рассчитывайте больше на меня, чтобы согревать его, милорд.

— Эмилия, пожалуйста, — смягчается он. — Посмотри на меня.

Его голос, снова ставший человеческим, заставляет меня повернуть к нему лицо.

Неделя без погружения в его океанический взгляд пробуждает во мне желание утонуть в нём. Я различаю в нём палитру эмоций, которые мой разум, заточённый в этой постели, мечтал тайно рисовать.