Обрадованный моей реакцией, мой опекун освобождает кольцо из его бархатной темницы, чтобы позволить ему осадить своим элегантным великолепием безымянный палец моей правой руки.

Я с блаженством изучаю золотую бабочку, чья роскошная работа украшает мой палец с изысканностью, столь же сдержанной, сколь и экспансивной в своём несущем надежду символе.

Возможно, он пощадит нас , — безмолвно ликую я.Возможно, он выберет нашу жизнь.

— Оно великолепно, — выдыхаю я, тронутая. — Спасибо, Дориан.

— Да, столь же прекрасно, сколь и хрупко.

Он улыбается, и его рука демонстрирует мне свою предусмотрительность, касаясь моего безымянного пальца, чтобы сжать крылья бабочки с обеих сторон.

— Но стоит крыльям расправиться...

Шип внезапно возникает в центре его проклятого тела насекомого. Стрела, которая пронзает моё сердце насквозь, которая заливает мои вены ледяным отчаянием сожалений.

Этот перстень, этот адский круг отнюдь не знаменует союз наших двух душ.

О нет, Йоханна, никогда не будет никакой свадьбы...

— Она становится самой смертоносной, — заканчивает мой убийца. — Напитай жало ядом, пронзи тени своего будущего, Эмилия. И похорони навсегда мой тупик в своём прошлом.

Ибо его любовь — лишь похороны.

Глава 30

В начале

Эмилия

Комната Эмилии, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

15 сентября 1888 года

Кровавый путь снова открывается передо мной.

Знакомый, и всё же такой чужой.

Я чувствую его сквозь их боязливые крылья. Я воспринимаю его по биению их греховных сердец. Чёрные бабочки, полные ярости, угрожают выпотрошить меня своей правдой. Однако мне нет до этого дела.

Сегодня вечером их правда — моя.

И она ждёт меня в конце этого багрового ковра.

Кровь не смывается кровью, но вода моих слёз стала мне бесполезна. Дориан был прав, значение имеет только это пламя, что колышется вдалеке. Эти свечи, эти восковые огоньки, зажжённые во имя религии, сотканной из лжи. Я слишком долго поклонялась своей ненависти, и пришло время покончить с этой ересью.

Этой ночью рассказчик этой мрачной сказки сгорит в моём пепле.

Этой ночью я сделаю эту историю своей реальностью.

Пусть она станет моей могилой или моим спасением.

Восхищённая их колеблющейся верой, я бегу, задыхаясь, к их ритуалу из красного воска. Собравшись в большой круг на полу, их сияние превращается в пекло, когда я вступаю в их хор. Исполнив своё служение, они гаснут, погружая меня в глубокую тьму, прежде чем красный свет озаряет мессу моих воспоминаний.

И внезапно я вижу себя.

Маленький счастливый силуэт со светлыми косичками. Я играю со своим братом, отчитывая его за жульничество под любящим смехом наших родителей. Счастье. Басня, которую я считала невозможной. И всё же я пережила её, более того, я декламировала её целых десять лет, не подозревая, что её мораль будет сожрана червями их трупов.

Моя семья. Моё начало. Мой конец.

Внезапно страх хоронит их улыбки, когда трое вооружённых мужчин врываются в наш дом. Они кричат, приказывают нам, мне и Лукасу, держаться подальше от папы и мамы. Моё неповиновение стоит мне удара по лицу. Я истекаю кровью, я падаю, рука моего брата вырвана из моей. Моя мать умоляет, предлагает своё тело в обмен на наши жизни, но нашим демонам нет дела до такого договора. Они смеются, заставляя их встать на колени перед нами. Самый высокий грубо поднимает меня, принуждая мощной рукой мою шею смотреть, чтобы я могла запомнить.

Чтобы я могла умереть одновременно с ними.

— Смотри, — шепчет он мне на ухо. — И будь хорошей девочкой.

И я смотрю. Убеждённая, что моё послушание будет вознаграждено их жизнями, но их ножи наказывают мою наивность. Их лезвия перерезают глотки моих родителей, забрызгивая моё лицо их жертвенной кровью.

Я стону, я рычу, я умоляю Лукаса закрыть глаза. Я обещаю ему, что всё будет хорошо, что папа и мама просто уснули на мгновение. Что скоро мы все воссоединимся на небесах.

Ободрённый моей болью, мужчина, перерезавший горло моей матери, поворачивается ко мне с безумной улыбкой на губах. Он медленно приближается к моему брату, кладёт лезвие на его закрытые веки и обращает свой звериный взгляд на меня:

— У него серые глаза, красавица, они нас не интересуют. Твои же, напротив... о, да, герцог Девелтон обожает их. У тебя есть всё, чего нет у него, и ты отдашь ему это.

— Умоляю вас, — рыдает мой двойник. — Умоляю вас, сударь, пощадите! Господи, пощадите! Пощадите, не причиняйте ему вреда!

Он свирепо усмехается.

— Зло, малютка? Ты понятия не имеешь, что такое зло. Твоя драгоценная библия научила тебя лишь лжи. Бога здесь нет, зато здесь есть я. Так что молись мне!

Я взываю о своей преданности, я умоляю о прощении, но сталь, глухая к моим молитвам, дико пронзает правый глаз Лукаса.

— НЕТ!

Мои крики сливаются с криками моей близняшки, в то время как моя прежняя версия пытается, как и я, вырваться, чтобы броситься к брату.

Тщетно.

Мои парализованные ноги пригвождают меня к кресту моего кошмара, её — к кресту её реальности.

Мы ничего не можем сделать. Ничего, кроме как беспомощно присутствовать при его смерти.

Я рву на себе волосы. Я царапаю свою кожу. Моя кровь течёт в бешеном ритме его. Умоляю, сделайте так, чтобы это прекратилось! Остановите его, заклинаю вас! Дориан, придите, прошу вас! Придите! ПРИДИТЕ!

Я больше не дышу, я задыхаюсь; задушенная его агонией, удушенная своей трусостью.

Лукас плачет кровавыми слезами. Я слышу, как он умоляет меня о помощи, я слышу, как он кричит от боли, просит положить конец его короткой жизни, чтобы это прекратилось. Но дьяволу нет до этого дела. Он ликует, собирает жертву своего шабаша, разражаясь смехом, восхищаясь своим всемогуществом.

Нанизав орган на лезвие, он подносит его к моему лицу. Его безумие приказывает мне поклясться в верности, отречься от своей веры, умолять о его божественной милости. Я подчиняюсь, он начинает снова.

Моё страдание развязывает его жестокость, моя ярость удесятеряет его неистовство. Его лезвие выкалывает второй глаз, вырывает его из орбиты, вырывая моё сердце. Мой ослепший брат падает на колени, сражённый болью. Чудовище вытирает его кровь о свой пиджак, выкрикивая приказы своим подручным.

Внезапно их когти впиваются мне под мышки, отрывая меня от Лукаса, в то время как их главарь запрокидывает его голову назад.

Я — лишь безумие. Я — лишь лихорадка. Бред уносит меня в свои истерические химеры:

— Пощадите, — скулю я. — Пощадите, пощадите, пощадите, пощадите, пощадите. ПОЩАДИТЕ!

Его нож ложится на его шею, зверь показывает мне свои голодные клыки:

— Пощадите, пощадите, пощадите, пощадите, пощадите.

— Добро пожаловать в ад, малютка.

— НЕТ!

Кровавое цунами хлещет из его перерезанного горла, заглушая мою агонию, заливая мои лёгкие кровью от крови моей крови. Моё тело становится пеной, мои слёзы — каплями воды.

Я — бесконечность. Я — небытие.

Мои воспоминания обрушиваются неумолимыми волнами, и сегодня вечером, в этом океане, ставшем кладбищем моей памяти, я тону.



Мне холодно. Так холодно.

Всё — лёд в моей груди. Всё — огонь на моём теле. Я дрожу, съёжившись на дне этой клетки. Пол красный.

Кровь , — думаю я, —других, кто был до меня . Повсюду. Снова и снова кровь, пока не остаётся ничего другого, что можно было бы увидеть. Ничего другого, к чему можно было бы прикоснуться или что почувствовать.

Моя кровь ещё в моих венах. Сколько пройдёт времени, прежде чем он сделает её своей? Один день, шесть криков, тысяча слёз? Мой пустой взгляд устремлён на мою бледную руку. Прожорливые тени пожирают мою кожу, тьма упивается моим одиночеством.

Мне страшно. Так страшно.

Ужас покрывает мой труп липким саваном, сочащимся экскрементами и ржавчиной. Кусок чёрствого хлеба плавает в моей моче. Я ем его, он имеет вкус моей смерти. Мой худой палец стучит по прутьям решётки.