— Чисто и вкусно, — шепчу я ему в ответ. — Как я и обещал.

Он издаёт жалкий крик и бросается к выходу. Я рычу от своей праздности и его молодости, собираясь нагнать его, когда он внезапно падает на пол, нож, застрявший между его потухшими глазами.

Хитрая улыбка Луция, который вытаскивает своё оружие, а затем почтительно кланяется.

— Я знаю, что вы меня очень цените, босс, но я не ожидал такого приёма с вашей стороны. Я тронут.

— Надо же было отпраздновать твоё возвращение как следует, Луций.

Внезапно в коридоре раздаётся крик. И его тревога становится моей.

— Эмилия...

— Я иду с ва...

Я не жду, пока он закончит фразу, чтобы броситься в вестибюль. Каждый шаг, ведущий меня к ней, каждый вздох, умирающий за неё, — знак моего искупления. Или её проклятия.

Нет, с ней всё в порядке. Она ещё жива. Она...

Добравшись до порога малой гостиной, я вижу силуэт могильщика, готовящегося вырвать её у меня. Он поднимает оружие. Она закрывает глаза. Я бегу за её жизнь. Мои лёгкие горят, моё сердце умирает, моя жизнь гаснет за её закрытыми веками. Я — труп, я — пепел, я — ничто. И моё всё уже готово покинуть меня. Её отражение, неутолённое моими ласками, плачет на лезвии, которое касается шеи моей единственной.

После вечности мук я наконец добираюсь до её обидчика. Моя левая рука запрокидывает его голову назад, в то время как правая яростно вонзается в его сонную артерию.

Один раз, три, восемь, тысячу.

Моя ярость продолжает вонзаться снова и снова, пока моё спокойствие не погружается в безмятежность кровавого моря. Его горло утопает в крови, я вынимаю свой скальпель и отбрасываю его тушу на пол.

Её останки теперь лежат рядом с ним, моя бабочка поднимает ко мне свои радужки, пропитанные нашим обоюдным облегчением. Она выпрямляется, шатаясь, чтобы укрыться в моих объятиях. И я снова дышу.

— Дориан, — стонет она в мою шею. — Я думала... я подумала. Неважно, вы здесь. Спасибо, Господи, вы здесь.

Моя потребность обнять её, почувствовать её живой рядом, притупляется о мою разрушительную ярость. Почувствовав, как моё тело напрягается от сопротивления, она поднимает ко мне взгляд, затуманенный моим отвержением.

— Дориан? Что...

Не проявляя к ней нежности, я откапываю себя из её мавзолея слёз, поражая её слабость моим воинственным тоном:

— Ты ранена?

— Я...

— Ответь на мой вопрос!

Жестокость моего приказа заставляет её вздрогнуть. Она опускает голову, сокрушённая, и выдыхает ответ:

— Нет.

— Тем лучше, — рявкаю я. — Тогда я смогу сделать это сам.

Она хмурится, удивлённая, но я уже отворачиваюсь от неё, оглядывая побоище на моём ковре и оргию из трупов и ампутированных конечностей. Гордость разливает своё тепло в моих чреслах, когда я понимаю, что её танто — причина этого разгула внутренностей. Моё внимание возвращается к моей Немезиде, чтобы с жадностью созерцать белизну её кожи, запятнанную багряным соком её жертв. Волны похоти обрушиваются на берег моего гнева. Если бы нас не окружали слуги, клянусь, её девственное тело последним пролило бы свою кровь на мой ковёр.

Я издаю дикое рычание, представляя, как овладеваю ею на останках наших врагов, её добродетель навсегда осквернена нашим кровавым развратом.

— Милорд? Милорд?

Беспокойство в её голосе разрушает мои божественные грёзы. Я вздыхаю и массирую всё ещё ноющие виски.

— Что ещё, min sommerfugl? Твоё тело уже придумало способ загладить свою вину?

Она парирует своей обычной холодной ненавистью:

— Йоханна, милорд. Ей нужен врач. Немедленно!

Я бросаю взгляд на агонизирующий силуэт, чья никчёмность едва ли привлекла моё внимание, и беспощадно произношу участь, которая её ждёт:

— Хм, огнестрельное ранение в живот. Я бы сказал, час, меньше, если она будет метаться. Что, учитывая её склонность к истерике, следует учитывать. Твой диагноз совпадает с моим, Эмилия?

Сара взвизгивает в знак согласия, рыдая столь невыносимо, что мне приходит в голову сделать её сообщницей её подруги. Досадно, что я изгнал огнестрельное оружие из этого дома...

— Спасите её, умоляю вас.

Глава 28

Проклинай меня, благословляй меня

Дориан

Чистилище, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

2 сентября 1888 года

Устроив будущий труп Йоханны на операционном столе, я готовлю инструменты на подносе, не без удовольствия отмечая иронию ситуации. Из палача я превратился во врача — и всё это, чтобы удовлетворить просьбы бабочки, чьи крылья теперь увязли в её травматическом оцепенении.

Едва спустившись в наше логово, её остекленевший взгляд останавливается на её окровавленных руках. Она стонет, дрожит, её тело скорчилось в коконе страдания. Мои пальцы сводит судорогой на моём зажиме Бэбкока.

О нет, Эмилия. Я запрещаю тебе снова проделывать это со мной. Мы с тобой уже проходили через это много лет назад. Я не позволю тебе сбежать от меня во второй раз.

Лучше я вскрою себе вены!

В ярости я грубо бросаю свои инструменты и встаю перед ней.

— Эмилия, — рявкаю я. — Эмилия, немедленно прекрати это!

В ответ на огонь моего вразумления поток слёз заливает её щёки. Её руки обнимают её оболочку, опустошённую от души, убаюкивая её безумной мелодией:

— Нет, нет, нет. Это моя вина. Я должна была, я...

Я без нежности трясу её хрупкие плечи. Её кожа, ледяная под моими пальцами, разжигает моё рвение оживить её:

— Эмилия, — ору я. — Прекрати это и возьми себя в руки!

— Нет, нет, нет...

Моя сломанная кукла с алой кровью на фарфоре с силой кусает свои губы, распространяя рубиновые капли по своему смертоносному убранству. В ярости от того, что не мой рот стал виновником этого шрама, я продолжаю мучить её своими приказами, но её рассудок, кажется, впал в зимнюю спячку.

— Нет, я... Нет, нет!

Я отступаю, не зная, что делать, и собираюсь велеть принести ей чашку чая, когда мой колеблющийся взгляд падает на мою собственную ладонь.

Я себе отвратителен, я себя ненавижу, но если это должно вернуть её мне, пусть она проклинает меня вечно.

Моя пощёчина эхом разносится по стенам Чистилища, в то время как её радужки, снова живые, искупают мои грехи.

Она подносит оскорблённые пальцы к своей щеке, отмеченной печатью моей преданности, и поднимает ко мне глаза, полные ненависти.

— Я запрещаю вам бить меня, милорд!

— А я запрещаю тебе покидать меня! Особенно когда я удостаиваю оперировать твою подругу. Возьми себя в руки, Эмилия! Твои истерики подождут, пока она выздоровеет или её похоронят. А сейчас ты будешь ассистировать мне и проглотишь свои бесполезные слёзы. Я ясно выразился?

Её губы сжимаются, чтобы ответить мне с дерзостью:

— Ваши приказы столь же впечатляющи, как и ваша пощёчина, милорд.

Бросив последний мучительный взгляд на её щёку, я поворачиваюсь к моей пациентке, удивительно всё ещё находящейся в этом мире.

— Мне нужно извлечь пулю, — объявляю я холодно. — Дай мне зажим номер три и приготовься накладывать швы. В конце концов, это твой день рождения.

Она рычит от вернувшейся злобы и протягивает мне инструмент своими снова твёрдыми пальцами. Мои губы издают вздох облегчения, когда я извлекаю непрошеного гостя из живота её подруги.

Да, вот так. Проклинай меня, моя бабочка, и благословляй меня своим присутствием.



— Ни один жизненно важный орган не задет.

Надежда сияет на голубоватой поверхности её зрачков.

— Значит ли это, что она выживет?

— Да. Нет. Возможно, и... Ах, да, мне всё равно!

Раздражение снова охватывает меня, я резким движением бросаю пропитанный кровью компресс и терпеливо жду, пока она закончит накладывать швы.

Наконец она перерезает нить над узлом и кладёт чистую салфетку на рану. Её лихорадочная рука запутывается в волосах, мокрых от пота и внутренностей.

— Она будет жить, — заявляет она, воодушевлённая. — Она боец.