Моё веселье, сдерживаемое во время операции, когда я видел, как она расставляет свою ловушку, наконец способствовало нашему убийственному блаженству.

— Вы были правы, милорд, — сияющим тоном заявляет она. — Пытка надеждой — самая упоительная из всех.

Я разражаюсь смехом, пока жертва ползёт теперь к двери. Её ногти отрываются о камень, который она царапает, чтобы продвинуться вперёд. Жалко, но так мило.

— Я рад наконец разделить это с тобой, min sommerfugl. Если бы ты знала, как долго я ждал, когда услышу это от тебя.

Её очаровательное лицо сияет новой радостью, заворожённое её истинной природы.

Одним шагом она присоединяется к своему первому наброску и опускается на колени рядом с ней.

— Неужели вы действительно верили, что я позволю вам жить, мадам? Испытывали ли вы эту уверенность, эту убеждённость, что проживёте ещё один день? Это та самая надежда, которую вы разрушили, позволив артериям всех этих женщин истечь кровью.

Резким движением она снимает оба зажима, вырывая у агонизирующей приглушённый крик боли. Киноварная лужа мгновенно заливает чистилище. Я закрываю глаза, вдыхая воздух, насыщенный металлом и отчаянием. Лучшие духи в мире, и они тоже теперь наши.

— Возможно, вы и были детоубийцей, мадам. Но я — создательница демонов, и ваш новый дом уже ждёт вас, чтобы сгореть.

С этими святыми словами Эмилия выпрямляет свою величественную хищническую фигуру. Я приближаюсь к ней, с пылом целую её пальцы, запачканные эфиром, и кладу их на своё предплечье.

— А что, если мы вместе сочиним эту свободу на нашем пианино, min sommerfugl?

Мой двойник бросает последний взгляд на умирающую, прежде чем даровать мне улыбку, столь же умиротворённую, как и моя.

— С огромным удовольствием, милорд.

Глава 21

Лебединое озеро

Эмилия

Резиденция Брамеров,

Кенсингтон, Лондон

30 августа 1888 года

Держась под руку с Дорианом, я созерцаю, как анонимный бестиарий заставляет кружиться в вальсе принципы животного царства. На танцевальной площадке львы и газели, охваченные лихорадкой, танцуют на углях своего перемирия, в то время как грациозные кошки и мыши превращаются в оперных крыс. Завораживающая какофония красок мерцает в свете многочисленных канделябров, расставленных вокруг площадки. Тени танцующих пар обнимают свет, развлекаясь в химере, который на один вечер душит своим пламенем лондонскую стыдливость.

Зачарованным взглядом я смотрю на великолепие комнаты — от расписанного библейскими сюжетами потолка до стен с тонкой позолотой, местами украшенных большими зеркалами в золотых рамах. Обычно моё настроение охотно осудило бы это место за вычурность, но с тех пор как я впервые выступила в роли судьи и палача, ничто, кажется, не может омрачить моего настроения.

Моя чувствительность обдирается о мои чувства, обострённые моей невинностью, адреналин в крови. Всё моё окружение отныне исповедует свой таинственный мир. Тот, что вырван из чрева акушерки. Тот, что был скрыт от меня так долго. После всех этих лет мои глаза наконец открыты.

И я вижу.

Впервые в моём существовании.

В этом новом мире даже самый блёклый цвет становится самым ярким из всех. Цветы в моей оранжерее становятся экзотикой, цветы Дориана — эдемскими. Звуки тоже не отстают. Скрежет вилки о фарфор становится сонатой ре минор. Крики моей жертвы — божественным концертом. Наконец освободившись от своих кошмаров, я ловлю себя на том, что смеюсь без причины или кружу свою радость посреди нашего бального зала под хищным взглядом Дориана.

Тем не менее, несмотря на мой обретённый сон и эти небесные ощущения, мне случается также вновь соединяться с демонами моей моральной скорби. Если днём я пою о своей свободе, то ночью я иногда оплакиваю свое подчинение, задавая себе вопросы, на которые я совершенно неспособна ответить.

Каким созданием я становлюсь? Останусь ли я пленницей кровавого будущего или пленницей прошлого, которое всё ещё ускользает от меня?

Я молю воспоминания найти меня. Однако моё желание ускользнуть от них так же сильно, как и желание собрать их.

Итак, я снова спускаюсь каждый вечер, чтобы присоединиться в его объятиях к моему настоящему. Нашему с тех пор, как мы разделили это кровавое удовольствие. Он убаюкивает меня, успокаивает, говорит, что нет ничего постыдного в том, чтобы принять ту, кем я являюсь. Его поддержка заражает моё отвращение к самой себе, вкус его ласк делает его более приемлемым. Мало-помалу я становлюсь столь же влюблённой в кровь, пролитую на моих руках, как и в ту, что бьётся в груди Дориана. И моя зависимость от того и другого только растёт. Растёт до невыносимости. Растёт до желания навсегда утопить в ней свою ненависть. Однако чувство, которое из этого возникло бы, кажется мне слишком высушенным моим страхом, чтобы выкрикивать его в пустоте его сердца.

Наша связь, всегда настороже к малейшей моей мысли, моя родственная душа наклоняется к моему уху, чтобы прошептать:

— Видишь их,min sommerfugl43 ? Слышишь, как они празднуют твою свободу?

— Всё — хаос, — восхищаюсь я. — Всё прекрасно.

Его ласковая улыбка завладевает моей.

— И всё наше, Эмилия.

После безмолвного разговора, провозглашающего нашу близость, мы направляемся к Леноре, чьё слоновое платье контрастирует счернотой наряда её жениха.

Мы коротко приветствуем их — как раз успеваем заметить усы и обаяние Томаса Нила Крима, — прежде чем позволить им принимать гостей позади нас.

— Как ты его находишь? — спрашивает меня Дориан.

Я отгоняю кивком свои предрассудки добычи и сосредотачиваюсь на своём обострённом чутье хищницы.

— В его взгляде есть что-то… Он…

— Пустой? — предлагает он.

Я поднимаю свои встревоженные глаза на его маску королевской кобры.

— Опасный.

— Я тоже так думаю.

— Я… Я должна предупредить её, Дориан.

Моё тело поворачивается, но тотчас возвращается на путь фатальности его рукой.

— Ты ничего не можешь изменить, Эмилия. Каждая нить судьбы должна быть когда-нибудь перерезана. Мы можем быть ножницами, но не можем быть иглой. Пусть его нить перережется сама собой. Ты не всегда будешь рядом, чтобы сделать это.

Я сжимаю губы от гнева.

— Он причинит ей боль, Дориан!

Кратким нажатием на мой локоть он приказывает мне понизить панику на октаву.

— Откуда ты знаешь, min sommerfugl? В этом ли не весь интерес?

— Оставлять моих подруг умирать? — язвлю я.

Он останавливается и дарит мне поцелуй руки, не сводя с меня глаз.

— Позволять их судьбе позаботиться об этом.

Я собираюсь ответить своим гневом, когда Лукреция встаёт между нами, отстраняя руку Дориана внушительными оборками своего лилового муарового шёлкового платья. Её анисовая маска окружена клубком рептилий, чьи головы на концах пожирают её щёки. С преувеличенным жеманством она поворачивается ко мне, приветствует меня, а затем спешит занять моё место на предплечье моего опекуна.

Мой рот, запечатанный винтами ревности, я бормочу о её невежливости, когда она наконец решает восхититься нашими нарядами.

— Эмилия, твоё платье великолепно, моя дорогая!

Её шоколадные глаза порхают между мной и им, затем щурятся от недовольства.

— Я думала, ты будешь подходить к своему кавалеру, а не к своему кузену.

— В самом деле, — бормочу я, испепеляя забавную улыбку Дориана. — Но, похоже, кто-то решил иначе.

За несколько часов до бала я имела неудовольствие обнаружить на своей кровати большую коробку, содержащую платье, созданное по требованию портновского таланта моего опекуна. Правда, я недолго ждала, прежде чем попросить Сару одеть меня в него, настолько его безупречное великолепие затмевало моё раздражение.

Сделанная из настоящих лебединых перьев, кринолин из белого тафты расходится до пола, где шлейф приличного размера позволит мне парить на танцевальной площадке. На моей талии с тонкой конструкцией, покрытой перьями. Чуть выше, паря в чёрных облаках истерзанного разума своего создателя, атласный корсет с глубоким сердцевидным декольте пятнает свою безупречную белизну дорожкой из жемчуга и киноварных кристаллов. Идущие от каждой стороны моей груди, они скатываются алым дождём до конца лифа. Можно подумать, что лезвие вонзилось в моё сердце, чтобы излить мою кровь, ставшую рубином, в художественном воображении Дориана. Завершают туалет более пушистые перьевые эполеты, превращающие убийцу в лебедя.