Желанная и презренная. Ужасная и притягательная. Это платье подобно нашим иррациональным отношениям.

Но то, что может выразить ткань, никакие слова ещё не в силах описать. Кроме слов моего опекуна, написанных его пером, столь же искусно, как и это платье. Его записка, сопровождаемая белой маской, украшенной сбоку красной бабочкой.

«Наши демоны, возможно, различны, но наши души ещё никогда не были столь похожи».

Дориан.

Я поднимаю глаза на своего подобного в маске из эбенового змея, чей чёрный сюртук украшен эполетами из перьев того же оттенка, как и его длинный плащ, чей величественный плюмаж венчает его князем летучих теней. На его левой груди такой же каскад гемоглобина обрушивается из его сердца.

Когда я впервые увидела его наряд на лестнице особняка, «Лебединого озера» с моего дебютантского бала навязались его сбивающему с толку безумию. Я поняла, что целью творения Дориана было лишь обезобразить балет Чайковского, чтобы сделать его нашим.

Когда мы вместе, тьма развращает свет. Чёрный лебедь компрометирует белого лебедя. Наши родственные души убивают друг друга в этой зловещей хореографии, обрекая их никогда не освободиться друг от друга.

Он умирает — я исчезаю. Я существую — он живёт.

Моё падение в нору порока лишь подкрепило эту очевидность. Я не могу убить его, не ощутив при этом укуса смертельного удара.

Его плоть — моя, моя кровь — его.

И его улыбка отражение этой уверенности, лишь притупляет лезвие моей воли.

— Разве это не великолепно? — спрашивает меня Лукреция.

Она восхищённо разглядывает потолок с люстрами, украшенными опалесцирующими кристаллами.

— Я не знала, что их семья так преуспела в делах. Мне казалось, что предприятие его отца было на грани банкротства.

— Теперь уже нет, Лукреция.

По крайней мере, не с тех пор, как смерть одного барона ввела семью Брамеров в милость к Её Величеству…

Внезапно пара незнакомых рук хватает меня за бёдра сзади, заставляя меня вскрикнуть от удивления.

— Это всего лишь я, — объявляет Тобиас. — Или, точнее: это я.

Я фыркаю от смеха, когда он кланяется, приветствуя меня поцелуем руки. Рептильные глаза Дориана за их маской пронзают его фамильярность.

Облачённый в более грубый наряд, чем у моего опекуна, костюм моего кавалера напоминает один из его тореадорских нарядов. Ярко-красный, увенчанный тёмными и прямыми эполетами, подчёркивающими его крепкую фигуру. Его зелёные радужки сверкают под маской из папье-маше золотистого оттенка.

Я поднимаю радостную бровь.

— Бабочка?

— Я подумал, что вам будет приятно, — указывает он на моё ожерелье.

Я краснею перед этим нежным вниманием.

— В самом деле, так и есть.

Лукреция протягивает руку, чтобы он мог оказать ей почести. Её щёки тоже краснеют, когда она встречает его смеющиеся глаза.

— Знаменитый Тобиас Майерс, — кокетничает она.

— Знаменитый?

Он поворачивается ко мне с радостным видом.

— Должен ли я понимать, что моя репутация предшествует вашему влечению ко мне?

— Ваш интеллект должен понимать, что она не следует за ним, — отвечает Дориан вместо меня.

Американец усмехается перед резкой репликой своего делового партнёра.

— А ваш джентльмен должен понимать, что дама способна говорить сама, милорд.

— Говорить, кричать и даже кусать, если понадобится, — добавляю я.

Мой опекун поднимает понимающую бровь.

— Но это известно только мне, min sommerfugl.

— Если только я не решу вонзить свои клыки молодой женщины в его мужскую плоть, милорд.

Его челюсть сжимается.

— Его бизонье мясо слишком дикое для тебя.

— Возможно. Тем не менее, оно кажется мне гораздо менее коварным, чем его британский аналог.

— Подожди, пока не сможешь его попробовать, прежде чем судить.

— Я буду дегустировать его на ваш манер, Дориан.

— Нежным в моих простынях?

Я облизываю губы, привлекая его жадный взгляд.

— Кровавым на моём лезвии.

Он издаёт громкий оскал, затем поворачивается к моему кавалеру. Более дружелюбным тоном они начинают беседовать о своих делах, в то время как Лукреция перечисляет мне личности каждого гостя — от их имён до любимых десертов. Мигрень Дориана, отправляющаяся в бега, собирается найти во мне убежище, как вдруг перед нами как по волшебству появляется поднос с шампанским.

Я протягиваю руку, чтобы взять бокал, когда угрожающий взгляд графа запрещает мне это.

— Вы не пьёте? — удивляется Тобиас.

— Я… Нет.

Его глаза следуют за моими и расширяются от изумления. Затем он вздыхает и протягивает мне бокал, властно вкладывая его в мою руку.

— Моя кузина не пьёт алкоголь, — шипит змей.

Тобиас выпрямляет свою статную фигуру.

— В Америке женщине не нужен мужчина, чтобы получить свободу пить или не пить.

— В Англии её свобода должна принимать предупредительность её наставника.

Второй папийон разражается смехом:

— Предупредительность или упрёк, милорд? Ваш акцент имеет свойство смешивать их в вашем враждебном рту.

— А ваш путает вежливость с болтовнёй.

Я сжимаю губы, чтобы сдержать смех перед этой лавиной мужской недобросовестности. Оставив изумление Лукреции, я поворачиваюсь к Тобиасу, заинтересованная этими заатлантическими нравами:

— Действительно ли женщины обладают там большей свободой, чем здесь?

Взгляд американца смягчается, чтобы ответить мне.

— В самом деле, Эмилия. Знаете ли вы легенду о Каламити Джейн?

— Женщина, которая одевается как мужчина? — морщится Лукреция.

Я внутренне ликую. Если бы она знала, что я ношу брюки, она бы потеряла свой салонный латынь.

— Она самая, — продолжает Тобиас. — Женщина, способная носить оружие и превосходить мужчин в алкоголе. Вот из чего сделана наша прекрасная страна.

Моё желание теряется тогда на его лице, привлечённое искушением его губ. Отвратительная усмешка Дориана немедленно возвращает меня к нему.

— Превосходить, в самом деле. Я бы даже сказал, перевосходить.

— На что вы этим намекаете, милорд?

— Что ваш дорогой символ свободы — не что иное, как алкоголичка-проститутка, которая, скорее всего, закончит свою жизнь разорённой в борделе. Это ли ваша прекрасная страна хочет предложить моей кузине?

Я безмолвно вопрошаю его рептильную ярость, но острая реплика моего соседа опережает меня.

— Должен признать, я этого не знал. Однако мне интересно, как вы можете это знать, милорд. Если только ваша «предупредительность» не имеет смелости признаться нам в этом.

— В самом деле, Дориан, — выдыхает смущённая Лукреция. — Это не кажется мне приличным, вам следовало бы…

— Мне довелось встретить Марту Джейн Кэнари в одном месте под названием Gem, — сухо отвечает мой опекун. — Предоставляю вам угадать суть нашей беседы. Я уверен, что ваш абсурдный патриотизм сумеет найти ответ.

Тягостное молчание внезапно воцаряется между нами. Уязвлённая этим откровением, я отворачиваюсь и проглатываю глоток шампанского. Однако его нектар приобретает кислый привкус во рту.

Внезапно я слышу, как Дориан обращается ко мне раздражённым, окрашенным беспокойством тоном. Или, возможно, я уже пьяна от надежды.

— Эмилия…

Мои щёки, покрасневшие от унижения, я вонзаю свой разгневанный взгляд в его непоколебимый.

— Лукреция права, — сухо отрезаю я. — Это не совсем прилично и нас не касается. Держите свои постыдные юношеские воспоминания при себе и позвольте нам наслаждаться нашей молодостью, Дориан.

Его улыбка расплывается в моих слезах. Я не хочу знать о нём в объятиях другой. Я не хочу представлять другое тело рядом с его. Мне больно, так больно, что жемчужины на моей груди могли бы быть кровью. Он постоянно ранит меня своим языком, тогда как я даже не коснулась его своим оружием. Как он может иметь надо мной такую власть, когда я не имею никакой над ним?

Уступая зову своей боли, зверь протягивает ко мне свои когти — попытка успокоить меня, чтобы лучше сразить. Я отступаю на шаг перед его наморщенными глазами и кладу дрожащую руку на предплечье Тобиаса.