— В таком случае, я возвращаю вам оскорбление, милорд.

Он кланяется и шепчет мне хриплым голосом:

— Именно за этот комплимент я никогда не опускаю свою.

Я краснею ещё сильнее, когда его насмешливый тон внезапно становится учительским.

— Как и этот переулок, лондонские трущобы — это проход в другой мир, Эмилия. Далекий от комфорта и безопасности, которые дарит наше владение. Так не позволяй ему затронуть твоё эго, иначе он может сомкнуться над тобой.

Пока мы продвигаемся по этой бандитской трущобе, неожиданный солнечный луч проникает сквозь её грязные слои, на мгновение освещая лица продажных женщин. Я застываю на мгновение, когда мои шокированные глаза встречаются с помутневшими глазами девочки около двенадцати лет.

Её кожа, изрытая оспой, покрыта бесчисленными пустулами, некоторые из которых лопнули и сочатся заражённой кровью на её коже сломленной куклы. Её рваная нижняя юбка позволяет разглядеть истощённые ноги, покрытые многочисленными шрамами. Её рубашка, слишком просторная для её юности, сползает с её едва сформировавшейся правой груди, отданной на откуп извращённости её клиентов.

Встревоженный тем, что моя рука нервно вцепилась в его сюртук, Дориан следит за моим взглядом с безразличным видом, затем ледяным тоном заявляет:

— Не дари им ни капли жалости,min sommerfugl . Твоя стыдливость их не спасёт.

Я с трудом отвожу глаза от девочки, проглатывая вопрос кончиками губ.

— Неужели нищета так опустошает? Заставляя их терять всякое нравственное чутьё?

— Эти люди не потеряны нравственно, Эмилия, — жестоко порицает он меня. — Их тела уже трупы и погребены. Никто, кроме смерти, не сможет насытить их кости, иссушенные их падением. Эти люди — не более чем тени, агонизирующие в своём собственном чистилище, полном грязи и разврата.

—«Самые прекрасные вещи в этом мире — не более чем тени», — выдыхаю я.

Он свирепо усмехается.

— Добрый старина Диккенс, должно быть, не знал Уайтчепела.

Я поднимаю озадаченную бровь.

— В отличие от вас, милорд. Вы, кажется, чувствуете себя как дома в таком месте погибели.

— Потому что я бываю здесь каждую неделю, Эмилия.

Я прекрасно это знаю, но это не уменьшает боли, нанесённой его замечанием. Кошмарное видение моего опекуна, делящего постель с одной из этих женщин, вызывает странную боль, которая проникает под мой корсаж, терзая мою грудную клетку невыносимой грустью.

Он не твой, Эмилия. Он никогда не будет твоим. Это я тоже прекрасно знаю.

Если это так, то почему мне кажется, что эта рана, заражённая моей привязанностью к нему, может оказаться смертельной для моего рассудка?

Ревность, Эмилия. Она разъедает сердце быстрее любой болезни на свете.

Итак, я пропала.

— О, правда, — невольно стону я. — Ваши бордели.

Он наклоняет голову, разглядывая мой рот, сжатый от страдания. Тот, который я даже не утруждаю больше скрывать. Какой смысл, когда дьявол угадывает малейшее волнение своего самого верного подданного? Маска недоумения на мгновение ложится на его прекрасное лицо, прежде чем его самонадеянность берёт верх.

— Не только, — наконец провозглашает он. — Приходить в трущобы позволяет мне постигать истинную человеческую природу. Реальная жизнь состоит не из шёлковых простыней и каминов, Эмилия. Она сочится влагой и совокупляется на тряпках, кишащих паразитами.

— Вы упиваетесь их бесчестием, — возмущаюсь я.

— Да, признаю. Это позволяет мне чувствовать себя живым, облагодетельствованным этой отвратительной судьбой.

Его безумные радужки теряются в тенях его прошлого.

— Здесь я могу созерцать другие клетки, хотя сам всё ещё не свободен от своей.

Его беда стала нашей, я сжимаю его предплечье, чтобы напомнить ему, что он больше не один должен с ней сталкиваться. Он вздрагивает, удивление таится в его взгляде, затуманенном мукой, и накрывает моё тепло своей ледяной перчаткой. Наши пальцы так переплетены, мы делаем несколько шагов в молчании, прежде чем он снова обретает свою обычную надменность.

— Что ты чувствуешь, когда видишь, как эти женщины продают мне своё тело? Не считая ревности, разумеется.

Я смотрю на одну из проституток, едва старше меня, чья измученная улыбка чернеет от отсутствующих зубов.

— Я чувствую себя… привилегированной.

Нотка разочарования вибрирует в его голосовых связках.

— …от того, что можешь сказать мне «нет»?

— …от того, что могу выбирать.

Я незаметно указываю на отражение моего альтернативного будущего, которое теперь позади нас. Мой голос прерывается от волнения, когда я описываю ту, кем я могла бы стать, если бы безумие Дориана меня пощадило. Я думала, что он отнял у меня всё, я ошибалась. Всегда есть что-то или кто-то, что можно потерять. Есть я.

— Я могла бы закончить как она, если бы вы меня не приютили. Я была бы на её месте, отдаваясь тому, кто больше заплатит. Подвергаясь нападкам этих мужчин, и тогда у меня не было бы другого выбора, кроме как… Тогда… Тогда…

Внезапно он останавливает нас и поворачивается ко мне. Затем с пугающей нежностью поднимает мой подбородок, погружая свой взволнованный океан в мой.

— Тогда я пришёл бы за тобой задолго до того, как это могло бы случиться. Знаешь почему, Эмилия?

Моя свирепая улыбка отвечает на его уверенность.

— Потому что я принадлежу вам?

Удовольствие иррадиирует на его лице, теперь успокоенном странным облегчением. Желание ли это собственнического зверя по отношению к своей презираемой добыче, или желание мужчины перед желанной женщиной?

Едва у меня есть время задуматься над этим вопросом, как он уже снова надевает свою броню дерзости.

— Видишь,min sommerfugl , эта прогулка оказала на твоё здравомыслие значительное благотворное действие.

Я закатываю глаза, заставляя нас обоих разразиться смехом, когда мы входим в переулок, ведущий к ветхому жилищу.

Одно желание.

Каким бы он его ни выбрал, моим всегда буду я.

Глава 10

Марта Табрам

Эмилия

Джордж-Ярд-билдингз

Уайтчепел, Лондон

7 августа 1888 года

Когда мы добираемся до низа мрачного здания с почерневшими от давнего пожара кирпичами, нас окликает инспектор Грэм, чья коренастая фигура прокладывает себе путь между многочисленными агентами в форме.

Всё ещё лишённый этого облачения, вероятно, сочтённого недостойным его властной особы, полицейский в штатском одет в элегантно вышитое пальто и шляпу гомбург, чей атласный оттенок изысканно улавливает скудный свет, что снисходит до глубин Уайтчепела.

Без сомнения, — думаю я, изучая его тонкие скулы и мужественную челюсть, — они составляют прекрасную пару. Едва эта мысль сформировалась, как она разъедает моё горькое сердце.

Невольно моя рука крепче сжимает руку Дориана.

Собственнический зверь, Эмилия? Что тогда скажешь о нашем?

Ничуть не обманутый моими маневрами, мой опекун издаёт довольный оскал, прежде чем поприветствовать своего друга.

— Здравствуй, Томас.

— Ах, вот ты наконец! — восклицает грубиян.

Его ореховые глаза останавливаются на мне и щурятся от разочарования.

— Или, точнее, вы.

Я заставляю себя не дарить ему свой сарказм. Как бы часто мы ни общались во время его расследований, моё присутствие, кажется, всегда является шипом в его презрительной ноге.

Став любовником моего опекуна, я теперь лучше понимаю его подозрительное поведение по отношению ко мне.

Он любит его.

Это видно по его взгляду, пожирающему силуэт Дориана. Сила этих чувств ослепляет меня завистливой ненавистью к нему. Как он может выставлять их напоказ, когда мои всё ещё прячутся в темноте моих ночей?

— Инспектор Грэм, — холодно приветствую я его.

— Мадемуазель Эмилия, — отвечает он мне той же температурой.

Мы некоторое время смотрим друг на друга, когда, безразличный к этому безмолвному излиянию момента, голос Дориана прерывает нас своей макабрической веселостью.