Я пользуюсь тем, что она ещё на безопасном расстоянии, чтобы нанести ему свой отвратительный удар.

— Мистер Грэм, однако, похоже, убеждён, что вы принадлежите ему, милорд.

Палач расплывается в широкой улыбке, затем замечает уныние своего подсудимого. Подняв скучающую бровь, он собирается открыть рот, когда моя подруга наконец появляется рядом со мной.

— Милорд, — смиренно приветствует она.

— Леди Брамер.

— Вы, должно быть, так гордитесь своей кузиной! Эмилия станет отличным врачом, не так ли?

Всякий намёт на злословие исчезает с его черт, ставших исполненными уважения ко мне. Но зло, которое он посеял, уже течёт по моим венам, заледеневшим от ревности.

Ревную, да, ревную.

Последние месяцы позволили мне назвать одну из тех эмоций, которые его отвратительное присутствие неустанно во мне пробуждает.

Когда однажды вечером я осознала это, он только что выбрался из простыней сержанта Грэма. В ярости я не сказала ему ни слова за весь ужин.

Вместо этого я поднялась к себе в комнату, опрокидывая каждый предмет мебели, швыряя каждый попавшийся под руку предмет в сторону этой отвратительной привязанности, от которой мне никогда не освободиться. Затем слёзы потекли от отвращения к нему и к себе.

Как я могла вообще испытывать что-то к этому человеку? Неужели я стала такой же безумной, как он? Почему я завидовала каждой руке, каждому пальцу, касающемуся его гладкой кожи, когда его собственная принесла лишь проклятие моей семье?

Мне.

Нет, такое чувство не может существовать. Но я его испытываю, я его терплю и каждый день презираю себя за это.

— Превосходным, — заявляет мой опекун. — Но в этом я никогда и не сомневался.

Я поднимаю голову к его обезоруживающей искренности, пытаясь уничтожить эту неуместную боль, что скручивает мне живот. Он прав, его сердце не принадлежит мне. Оно принадлежит моему лезвию.

Я обращаюсь к подруге, чтобы вонзить его в него ещё сильнее.

— Кстати, дорогая, не говорила ли ты мне о вечере в честь наших дипломов?

— О да, но я думала…

— Дориан не будет возражать, не так ли?

Я поворачиваюсь к заинтересованному лицу, чья дьявольская гримаса вторгается в мой мозг.

— В таком случае,min sommerfugl , ты не увидишь никаких возражений против того, что я приглашу твою «дорогую» подругу в наше чистилище.

Ветер паники проносится над моим бунтом. Тем не менее, я сопротивляюсь.

— Зачем вам это делать?

Его игривая ямочка углубляется на безбородой щеке.

— В честь твоего диплома. Нужно же применять твои навыки на практике. И её плоть кажется мне достаточно нежной для нас двоих.

— Вы не посмеете, милорд.

— Принадлежишь ли ты мне?

— Собственничество не должно быть односторонним, милорд.

— Тогда изгони его из своего тела. Принадлежишь ли ты мне?

— Нет.

— В таком случае…

— Леди Брамер, не окажете ли вы нам честь отужинать сегодня вечером? — игриво спрашивает он. — Мы с Эмилией будем рады провести для вас экскурсию по особняку. И кто знает, возможно, вы найдёте себе уголок рая в нашем саду.

Я вздрагиваю от этого молчаливого предупреждения. Не «посмеет» — не то слово, которое мне следовало использовать. В конце концов, моя подруга — всего лишь ещё одно тело, которое можно использовать.

Как и моё.

И это несмотря на то, что бесстыдный взгляд, который он на меня бросает, ставит меня немного выше в его пищевой цепочке.

Моя однокурсница краснеет, поддавшись фантастической красоте моего опекуна.

— С удовольствием, милорд…

— В другой раз, возможно, — поспешно перебиваю я её. — Подумай о своём женихе, Ленора. Он будет сокрушён, не увидев тебя сегодня вечером. У нас будет достаточно времени, чтобы поужинать вместе позже.

Она вздыхает с облегчением, что я избавила её от его гипнотического очарования.

— О, а как же ты? Окажешь ли ты нам честь своим присутствием?

Дориан набрасывает насмешливую улыбку. Испорченные его злом семена укореняются в почве моих страхов. Этот союз уже свершился, и ничей голос здесь не может ему воспрепятствовать.

В том числе и мой.

Его вопрос трепещет в моём смятении, приглашая меня возобновить моё обязательство.

— Принадлежишь ли ты мне?

Я поворачиваюсь к своей свидетельнице и нехотя провозглашаю свою вечную клятву.

— В другой раз, Ленора.

Глава 4

Бетховен

Эмилия

Убежище Дугласа Фоя

Лондон

23 июля 1888 года

Взволнованной рукой я поправляю причёску, растрёпанную этой досадной погоней.

Три месяца назад Дориан поручил мне задание, в общем-то, весьма приятное. Так, после того как я была недобровольной добычей на охоте на бабочку, настала моя очередь стать хищником.

Каждый день мой опекун назначал мне слугу, которого я должна была обезвредить. Если мои первые попытки были самым плачевным провалом, то дальнейшее моё обучение постепенно стало настоящим успехом. По крайней мере, если не считать Уинстона, кучера и человека на все руки Дориана, чья чрезмерная любезность стоила ему преждевременной сдачи.

Усмешка срывается с моего горла при воспоминании о зловещем силуэте графа, склонившемся над массивной фигурой милого великана, распростёртого на полу. Несмотря на мои протесты, его благородный поступок стоил ему четырёх ночей, проведённых в чистилище, вместо одной запланированной недели. Этот срок был сокращён лишь благодаря убийственному аппетиту моего опекуна, который не мог вынести такого лишения своей любимой игровой площадки.

Мои чувства, отточенные этим упражнением, я считала их готовыми к моей первой погоне, но этот человек, теперь распростёртый обнажённым на стальном столе, лишь забороздил сомнения в моей груди. И это задолго до того, как я смогла вырыть его могилу.

Досадно, что и говорить.

— Не вини себя, min sommerfugl. Так бывает в первый раз.

Я поднимаю глаза на своего учителя, сидящего на другой стороне нашего пациента. Его злоба сияет вокруг него наподобие нимба, потускневшего от греха. Подлец меня вовсе не утешает! Напротив, он веселится от моего отчаяния, о чём свидетельствует эта маленькая насмешливая улыбка, которой я хотела бы лишить его с помощью своего танто. Или своих губ.

— Должна ли я заключить, что это случалось с вами всегда на заре ваших легендарных начинаний? — злобно иронизирую я.

Он наклоняет голову с вызывающим видом, не скрывая своего веселья от моего хлёсткого ответа.

— «Всегда» — это не то наречие, которое мне подходит. Ты должна бы это знать.

— И всё же у меня «всегда» есть глубинное желание уничтожить ваше тело своим лезвием.

— Как у тебя «всегда» есть желание изучать его своими пальцами. Видишь, этот термин подходит тебе гораздо больше, чем моей выдающейся персоне.

Я сжимаю губы и надуваюсь от досады.

— Я была близка, — ворчу я.

— Словно слышу нашего дорогого Бенджамина Бейкера. Что ж, признаю. Ты была близка. Но он оказался быстрее тебя, знаешь почему?

— Нет, — устало вздыхаю я. — Тем не менее, бьюсь об заклад, что ваш едкий пыл не преминет пронзить мою уверенность.

— Если это так, min sommerfugl, значит, твоя броня ещё недостаточно крепка, чтобы мне противостоять.

Он скользит жадным взглядом по моим формам, подчёркнутым брюками.

— Не то чтобы я сокрушался по этому поводу, надо сказать.

Я неодобрительно щёлкаю языком.

— Продолжайте, милорд.

— О, я продолжаю, — вкрадчиво шепчет он.

— Вы делаете это не на том теле.

Его радужки пылают похотью.

— Ты так думаешь?

Моя застенчивость, внушённая приличиями, разливается по щекам. Обрадованный, он разражается дьявольским смехом и переносит внимание на нашу жертву.

— Жизнь, Эмилия, — лаконично заявляет он. — Он бежал, спасая свою жизнь, тогда как ты бежала за его смертью. Знай, что первый крик всегда стремительнее последнего вздоха.

— Я полагала, что смерть эффективнее.