Тейлор.

Его образ постепенно исчезает в этой крепости отрицания, которой стал мой разум. Его вывихнутая шея, повешенная моим мрачным удовлетворением.

С его смерти я возрождаюсь, успокоенная своей манипуляцией, удовлетворённая своей женской эмансипацией. Ни один мужчина больше не поработит меня своим господством.

А если кто-то из них и рискнёт, я накину верёвку на его хрупкие шейные позвонки, чтобы насладиться их хрустом.

Словно киноварная волна, эта невыразимая мысль внезапно отступает, оставляя лишь ужасающий вывод: этот кровавый союз уже состоялся. Эта охота — не празднование, это лишь возобновление обета, данного два года назад.

Ты хотела разделить его безумие, Эмилия. Так встань перед зеркалом и открой глаза.

Ледяной саван покрывает мою кожу, содрогающуюся от отвращения к той, кем я стала.

Нет, я не такая.

Пока нет.

— Мадемуазель Теодора Питтон.

Бесконечный шёпот отвечает на это отсутствие. Моя однокурсница не появлялась на занятиях уже больше недели. Не то чтобы я была о ней высокого мнения. Тем не менее, её внезапное исчезновение довольно тревожно.

Моя соседка наклоняется к моему уху.

— Её семья ничего о ней не слышала, — доверительно сообщает она мне.

— Ты не знаешь, где она может быть? — спрашиваю я без особого интереса.

— Она говорила мне о своём… затруднительном положении.

Я хмурюсь, недоумевая.

— Затруднительном положении?

Ленора указывает дрожащим пальцем на свой живот. Ах, вот оно что. Я всегда задавалась вопросом, почему женщины не называют это состояние вслух, словно это самая гнусная болезнь.

Хотя незамужняя беременная женщина в высшем лондонском обществе была бы подобна жертве чумы.

Поэтому я не могу не чувствовать стыд за неё.

— Она нашла способ избавиться от этого затруднительного положения?

Моя подруга заикается в ответ.

— Да. Она должна была пойти к подпольной акушерке и сбежать со своим… любовником. Но, говорят, он сам ничего о ней не слышал.

— Акушерка?

— Скотленд-Ярд допрашивал её. Тем не менее, у неё ничего подозрительного не нашли. Может быть, она сбежала одна… Да хранит её Бог! Улицы Лондона сейчас далеко не безопасны для женщины. Кругом столько убийц и воров на свободе! Да, да хранит её Бог.

Я печально улыбаюсь её католическому пылу. Что касается меня, мне не нужна гипотетическая божественная защита, когда я брожу по улицам нашего города. Какой в ней толк, если Дьявол обитает в моей тени?

— Мадемуазель Ленора Брамер.

Громогласный оклик нашей учительницы заставляет нас обеих вздрогнуть. Я разбавляю свою черноту, чтобы подарить ей свои самые искренние поздравления.

Под нашими робкими аплодисментами моя подруга встаёт и неловкой походкой направляется к нашей преподавательнице. Её улыбка сияет, когда она получает от мисс Блэквелл свой диплом, на краткий миг озаряя мою вселенную, омрачённую его отсутствием.

Сойдя со сцены, она устремляет свои серые глаза на родителей, пришедших поздравить её преувеличенными объятиями, пренебрегая приличиями.

Стальные тиски сжимают моё сердце, израненное этим излиянием добрых чувств. Чего бы я только не отдала, чтобы тоже ощутить тепло объятий, лишённых ненависти? Однако, хотя источник моей горечи и является причиной этого сожаления, я не могу помешать этим душевным движениям открыть брешь в моей лихорадке, пожираемой моим желанием.

Желанием снова оказаться в его объятиях.

Когда подруга возвращается ко мне, я поздравляю её как подобает, не сводя беспокойного взгляда с задней части зала.

Поскольку все мои однокурсницы уже прошли на сцену, приступ тревоги сражает мои приличия. Я кашляю, ёрзаю на стуле, пытаясь привлечь внимание декана к этому упущению.

Неужели я не получила диплом? Нет, это невозможно! Обучение Дориана не потерпело бы такого оскорбления! Если я его не получила, я даже не осмеливаюсь представить наказание моего ужасного опекуна, чьё вчерашнее предупреждение всё ещё звучит в моей охваченной паникой голове.

«Поражения не существует, Джейкобсон. Добейся успеха, иначе я, чего доброго, сдеру свой позор с твоей кожи».

Конечно, он не убьёт меня. Тем не менее, в вопросах пыток Дориан может быть столь же беспощаден, как и та привязанность, что, кажется, хочет сжечь нас на своих отвратительных углях.

Чтобы успокоить нервы, я мысленно перебираю свой ежемесячный список ядов, когда высокий голос мисс Блэквелл кладёт конец этому макабрическому инвентарю.

— И наконец, со средним баллом девятнадцать с половиной и лучшая ученица выпуска 1888 года — мадемуазель Эмилия Джейкобсон.

— Это ты! Это моя подруга! — громко хвастается Ленора.

Я смеюсь с облегчением и встаю, чтобы получить диплом, совмещённый с моим «пропуском» в чистилище. Мои щёки пылают, пока я иду к этой сцене, на которой разыгрывается мой триумф. Моя учительница шепчет мне поздравления, столь же строгие, как и она сама, затем протягивает долгожданный лист бумаги.

Вокруг меня не смолкают аплодисменты, но мне до них нет дела. Важны лишь одни — те, чьи руки в чёрных перчатках не перестают провозглашать меня своей равной.

Его лазурные зрачки скользят ко мне, переполненные горделивой гордостью. Эта победа принадлежит прежде всего ему. Раздираемая между удовольствием и гневом, я направляюсь к нему, в то время как зал покидает места, чтобы поздравлять друг друга с криками и взрывами радости. Мне тоже до них нет дела.

Важно лишь его наслаждение.

Теперь, оказавшись рядом с ним, я скрещиваю руки на груди в качестве будущего возмездия, мой диплом дрожит от ярости в моих пальцах.

— Вы опоздали, милорд, — шиплю я.

Его поразительная живость ликует от этой враждебности. Можно подумать, он ценит мой яд больше, чем бальзам, который мои губы изливают на его раны.

— Но я здесь, min sommerfugl.

— Опоздали. Это всё, что я запомню из вашего оскорбления.

Я разглядываю его безупречный в своей эксцентричности наряд, если не считать его мятого воротника-крылышки, запачканного едва заметным амарантовым отпечатком.

Помада, — догадываюсь я.

Внезапно моё сердце погребается под завалами ледяной ненависти.

— Где вы были, Дориан? — невольно киплю я.

Он хмурится и наклоняет свою высокую фигуру ко мне; определённая ирония таится в глубине его сверкающего взгляда.

— Мои сексуальные аппетиты тебя не касаются, Эмилия.

Я вздрагиваю, потрясённая жестокостью этих слов. Я стараюсь не подавать ему никаких признаков своего страдания, тем не менее, извращённость, сочащаяся из его самодовольной улыбки, уже наслаждается этим.

Я выпрямляюсь во весь рост и выплёвываю свою горечь.

— Меня это касается, когда вы предпочитаете пойти в бордель, а не присутствовать на моём вручении диплома. Неужели вы не могли подождать ночи, чтобы поработить своим ужасным присутствием чьё-то тело?

Моё оскорбление достигло цели — он внезапно сокращает расстояние между нами, животный рык вибрирует в его горле. Его полупрозрачные глаза останавливаются на моей шее, раздираемые между его глубинным желанием задушить её и поработить своим непристойным языком. Головокружение похоти быстро овладевает мной, когда я вижу, как он облизывает свои пухлые губы.

Так же, как и приступ тошноты, вызванный навязчивым, пьянящим запахом, что пятнает его алебастровую кожу.

Запах, который сохраняется на нём уже несколько месяцев, лишь усиливая моё смятение.

— Я тебе не принадлежу, Эмилия, — сухо отрезает он.

— Как и я вам, Дориан, — парирую я тем же тоном.

Проблеск недовольства сверкает в его зрачках, расширенных нашим болезненным интересом.

— Позволь мне усомниться в этом, min sommerfugl.

— Позвольте мне назвать вас лжецом.

Он проводит кончиками пальцев по своему собственному скорбному триумфу на моих горьких губах.

— Я никогда не лгу, — шепчет он мне на ухо. — Не тебе.

— И себе?

Нечитаемое выражение пятнает его рептильные радужки, когда он отступает при приближении Леноры.