Я собираюсь наклониться к кусочку стекла, когда дверь с грохотом открывается. Словно испуганный рой пчёл перед агрессивным медведем, слуги испаряются, улетая прочь с шорохом тканей и испуганными криками.

Оставшись одна, я поспешно встаю, пряча предмет моего преступления за спиной. Прислонившись с грацией к косяку, Дориан смеётся над моей глупой попыткой. Мои изумлённые глаза пользуются его весельем, чтобы проследить его черты и одежду, пострадавшие от его схватки.

За девять лет, проведённых рядом с ним, он никогда не был в таком состоянии. Его рукава разорваны, кожа покрыта потом, нижняя губа рассечена. Синяк даже проступает на его щеке, порозовевшей от усилий. Воин во всём своём великолепии, заставляющий меня желать присоединиться к его делу, каким бы убийственным оно ни было. Его сияющее лицо переворачивает мои уверенные ненавистные убеждения по отношению к нему. Конечно, он по-прежнему выглядит таким же молодым и красивым, несмотря на свои раны, но эта беззаботность, которой я у него никогда не знала, приводит в смятение все мои чувства.

Счастье, вот этот непрошеный гость. Вот чего я больше всего боялась когда-либо увидеть у него. Потому что мне достаточно встретить его, чтобы желать больше всего на свете разделить его.

Внезапно непонятная ревность сжимает мою грудь. Какой смысл желать его, раз я не его источник? Никогда Дориан не будет так смотреть на меня. Никогда я не смогу вызвать такое блаженство в сердце мужчины, тем более зверя. И я ненавижу себя за то, что, хотя бы желаю этого.

— Шифу решил тренироваться с тобой. Должен ли я, тем не менее, сообщить ему о содержании твоей медитации, min sommerfugl? — спрашивает он насмешливым тоном.

— Нет, милорд. Не делайте этого, умоляю.

Он проводит рукой со ссадинами на костяшках по своим мокрым волосам.

— В таком случае положи этот кусок зеркала и иди. Он ждёт тебя.

Я делаю то, что он приказывает, не оставляя, однако, свой аппетит в неведении.

— Вы выиграли схватку? — осведомляюсь я.

Он запрокидывает голову и снова смеётся.

— Нет, Эмилия. Я проиграл.

— Тогда почему же вы улыбаетесь как блаженный?

— Проигрывать не обязательно означает поражение, min sommerfugl. Иногда о себе узнаёшь больше в поражении, чем в победе.

— И что же вы узнали?

Его глаза укрываются в моих. Нежные и желанные, в отличие от его рта, произносящего неприятные для меня, нерешительной, слова.

— Что твой успех будет моим величайшим достижением. Готова ли ты учиться?

— Да, готова.

Он протягивает мне свою израненную руку.

— Тогда иди.



Я провожу следующие несколько часов, тренируясь с мастером Фэй-Хуном, под одобрительным взглядом Дориана, который занят в своём углу, залечивая свои раны и свою гордость. Измученная пылом старика, который не щадил меня в моих атаках, я падаю, задыхаясь, рядом со своим опекуном.

— Он… Он гораздо сильнее, чем я думала, — выдыхаю я.

— И он ещё тебя щадит.

Я принимаю протянутый стакан воды, морщась от своего горького осознания.

— Я никогда не смогу победить вас в бою, Дориан. Я даже не могу коснуться его хотя бы раз. Так что с вами…

— О, ты можешь касаться меня много раз, Эмилия.

— Но не так я заставлю вас умереть.

Он издаёт хриплый рык.

— Маленькая смерть29 меня вполне устраивает.

Я чуть не давлюсь, когда наш гость наконец объявляет о своём уходе.

— Мадемуазель Эмилия, позвольте мне сказать вам, что вы талантливы, несмотря на ваш юный возраст.

Я почтительно кланяюсь, стараясь скрыть на губах эффект, произведённый этим комплиментом.

— Спасибо, мастер. Дориан — превосходный учитель.

Я чувствую удивлённый взгляд последнего, скользящий по моему плечу.

— В самом деле, у него был лучший, — ликует китаец.

Я поднимаю вызывающую бровь.

— Неужели вы передали ему и своё тщеславие, мастер?

— Мне не пришлось, это у него врождённое.

— Без сомнения.

Мы смеёмся вместе, несмотря на отчаянно отсутствующую бороду моего опекуна, который не сводит с меня глаз.

Когда наша близость таким образом освящена, Фэй-Хун становится перед своим учеником.

— Эрцзы, ты прогрессировал, я горжусь тобой.

Дориан кланяется по-китайски, левой ладонью на правом кулаке.

— Спасибо, шифу.

— Вы намерены остаться в Лондоне ещё на некоторое время? — спрашиваю я его.

— Нет, мадемуазель. Я навещу свою семью в Бристоле, затем через восемь дней вернусь в Китай.

— Счастливого пути, мастер.

— Спасибо, мадемуазель.

Он снова поворачивается к Дориану.

— Увидимся ли мы снова?

Тень сожаления бороздит полупрозрачные радужки графа.

— Если однажды вы встретите кобру, шифу, тогда вы будете знать, что нет.

Старик ещё сильнее прищуривает веки, сводя глаза к двум разгневанным щёлочкам. Неужели его ученик говорил ему о нашем договоре? Нет, я в это не верю. Мастер не был бы так добр ко мне, если бы это было так.

— Тогда тебе лучше переродиться птицей, чтобы улететь подальше от моего гнева. Я буду готов свернуть шею твоему проклятому змею. Кстати о проклятии…

Он достаёт из кармана маленький пурпурный конверт с потрёпанными временем уголками. Этот цвет… Такой же, как у писем его завещания. Я поворачиваю голову и безмолвно вопрошаю Дориана, но его надменный взгляд сообщает мне, что это меня не касается.

— Твой дядя оставил это для тебя. Мне кажется, ты уже знаешь, когда тебе следует его открыть.

— В самом деле, спасибо, шифу.

Вручая ему письмо, он начинает говорить по-китайски. Лицо ученика искажается по мере того, как он слушает сивиллинскую речь своего учителя. Его странно бледный цвет лица, он кивает, чтобы поблагодарить его, и лихорадочной рукой забирает конверт. Затем мы вместе приветствуем его в последний раз, как того требует традиция кунг-фу, прежде чем его хрупкий силуэт исчезает в коридоре.

Оставшись одни, я поворачиваюсь к своему опекуну, чьё непривычное молчание затрагивает меня больше, чем следовало бы.

— Что он вам сказал, милорд?

Отсутствующим взглядом он опускает голову к конверту и выдыхает почти неслышным голосом.

— Мою правду, min sommerfugl. Мою правду.

Глава 17

Лукас

Эмилия

Комната Эмилии, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

27 августа 1888 года

Мои окровавленные ноги бегут по кровавому пути, спеша достичь своего призрачного пункта назначения. В недрах тьмы рыдания указывают мне своим зловещим пением путь. Однако даже без них я способна ориентироваться в лабиринтах моего пандемониума.

Разве не построила я его на руинах моей боли?

Я считаю, я кричу шаги, которые мне осталось сделать до встречи с ними, чтобы изгнать свой страх перед их отсутствием.

Один, двадцать, сто.

Скоро. Да, ещё немного. Я почти пришла. Папа, мама, подождите меня, умоляю вас! Даже если я не могу обнять ваши призраки, даже если я не могу поцеловать ваши трупы, я выстрадаю ваши тысячи смертей, лишь бы не потерять вас снова.

Наконец, вдалеке вырисовывается тень. Чёрные бабочки, заточённые в куколке моего безумного органа, яростно бьются о мою грудную клетку, стремясь вырваться на свободу. Я стону от их побега, моё тело изранено их стальными крыльями. Однако, как и при каждой их режущей попытке, я продолжаю идти вперёд, с яростью в животе.

Я ожидаю, что тень раздвоится при моём приближении. Она остаётся отчаянно одинокой. И маленькой. Такой крошечной. Спина ребёнка, — с ужасом понимаю я. Мальчик едва пяти или шести лет. Но не какой-нибудь. Нет, этот кошмар не может приукрасить мои воспоминания, как и мой разум, сформированный этими зверствами. Жестокое предчувствие внезапно кричит мне развернуться, но мне всё равно.

Я не верю в сверхъестественное. Моя религия ограничивается кровью и местью, остальное — ничто. Остальное — всё. Как и стоны этого ребёнка.

Медленно я обхожу хрупкое тело и опускаюсь на колени рядом с ним. Он поднимает голову, его сомкнутые веки источают киноварные слёзы на его бледную кожу. Его тщедушные и дрожащие руки вцепляются в его безупречные светлые волосы, пока он убаюкивает себя призрачной песнью. Я смотрю, испуганная, на его кукольные черты, едва вышедшие из чрева матери, и я понимаю.