Заставляя себя улыбнуться, я заслоняю собой встревоженного призрака Дориана и сосредотачиваюсь на живом рядом со мной:

— А что, если мы пойдём танцевать, Тобиас?

Глава 22

Танатос и Афродита

Эмилия

Оттанцевав два вальса подряд под звуки нашего слитного смеха, я волоку свою обезоруживающую печаль под руку с Тобиасом обратно к нашей компании, украшенной двумя величественными силуэтами лондонского литературного круга.

Я молча пережёвываю этот досадный поворот судьбы, когда бывший любовник Дориана приветствует меня театральным поклоном.

— Мадемуазель Эмилия.

— Мистер Уайльд.

Без жены рядом писатель пылает на этой сцене, которая могла бы быть посвящена его эксцентричности. Я разглядываю его наряд: королевско-синий сюртук, полностью покрытый перьями того же оттенка, поверх которого красуется маска с длинным, внушительным зелёным плюмажем.

— Павлин? — смеюсь я. — Вам удивительно идёт, мистер Уайльд. Но кого же вы так стремитесь впечатлить?

Веки писателя лукаво прищуриваются.

— Ах, мадемуазель! Я бы сказал, что вы — та самая счастливая избранница, но нам обоим известно, что это была бы бесстыдная ложь.

— О полно, мистер Уайльд, стыд давно вычеркнул нас из своего списка.

Мы разражаемся смехом, удивительно единомышленническим. Намеренно избегая насмешливого взгляда моего опекуна, я поворачиваюсь к парочке стрекоз, где мужчина с печальными зрачками смотрит на меня с выражением вечного мечтателя.

Хотя его лицо скрыто маской, я узнаю — по черепу, опустевшему от старости, по остаткам волос, тщательно зачёсанных набок, и по длинной седоватой бороде — одного из моих любимых поэтов.

— Мистер Теннисон. О, простите, милорд.

В своём волнении я забыла, что Альфред Теннисон недавно удостоился чести быть возведённым Его Величеством в пэры, став бароном Теннисоном из Олдуорта. Последний ободряюще улыбается мне.

— Не за что извиняться, мадемуазель. В конце концов, я принял этот титул лишь ради будущего моего сына, Халлама. Вся эта процедура навевает на меня такую же скуку, как пикник под дождём в воскресенье.

— Поэты, — хихикает Оскар Уайльд. — Они не могут не видеть мир в метафорах.

Теннисон отвечает насмешливым тоном:

— А писатели — в аллегориях.

— Попали в точку, друг мой.

Барон поворачивается ко мне, чтобы представить свою супругу, леди Эмили Теннисон. Я приветствую элегантную женщину, несколько моложе поэта, чей туалет чудесным образом сочетается с нарядом мужа.

— Мне нравится ваша отсылка к стрекозе, мистер Теннисон.

— Идея моей жены, увы, я тут ни при чём.

— Любимая отговорка всех мужей, — язвит его собрат.

— Отговорка, которую я надеюсь однажды произнести, — отвечает Тобиас.

Я заливаюсь румянцем, когда его рука нежно ложится на мою. Эта перепалка не ускользает от язвительного остроумия писателя.

— Дорогая Эмилия, среди пернатых принято представлять любого нового члена, желающего присоединиться к нашей стае.

Мой кавалер представляется сам.

— Тобиас Майерс, мистер Уайльд. Рад познакомиться.

— Американец! — восхищается автор, пристально разглядывая его. — Что ж, мадемуазель Эмилия, похоже, у нас с вами схожий вкус на красоту.

Я закатываю глаза на этот сальный намёк на его отношения с Дорианом и сталкиваюсь взглядом с разъярённым взором последнего, устремлённым на руку Тобиаса.

С весёлым садизмом я переплетаю свои пальцы с пальцами моего кавалера, вызывая вздох удовольствия у бабочки справа от меня и шипение змеи напротив.

Оскар Уайльд продолжает свою дерзкую игру, пока я безмолвно беседую со своим.

— Твои девичьи треволнения улеглись, min sommerfugl?

Я тихо ворчу.

— Напротив, милорд, харизма Тобиаса лишь усугубляет их.

Спазма пробегает по его раздражённой челюсти.

— Ты должна мне танец.

— А вы мне — уважение.

— Ты его получишь.

— У меня сложилось иное впечатление, Дориан.

Губы демона растягиваются в злобной улыбке.

— Чего ты хочешь, Эмилия? Американская гордость имеет свойство разжигать мою.

— Прикажете тогда бросить ваш труп в океан, чтобы остудить его?

Его рептильные радужки скользят по предплечью Тобиаса и по бокалу с шампанским в моих пальцах, который предусмотрительно принёс мне кавалер.

— Убери свою руку с его — это уже немного охладит.

— Вас это беспокоит?

— Да.

Его непривычная прямота заставляет нас обоих вздрогнуть. Его странно смущённый взгляд блуждает по толпе танцующих, прежде чем снова стать ледяным. Хотя во мне горит животное желание лелеять это признание, столь же редкое, как цветок, распустившийся в снегу, я предпочитаю растопить его снежинки в горячем сезоне своей обиды.

— Как и меня, милорд, когда я сталкиваюсь с вашими любовниками. Если ваша гордость — костёр, то моя — Ад.

Его похотливое выражение оглядывает мою грудь, погружаясь в грех моего декольте.

— По крайней мере, min sommerfugl, мы сгорим там лишь втроём.

— Втроём, милорд?

— Наше взаимное желание вполне заслуживает собственного места в нашем Аду, Эмилия.

— Итак, я говорил, Дориан, какую честь вы получите, ознакомившись первым с моей новой рукописью. Она должна выйти только в следующем году, однако я подумал, что вы будете рады прочесть её до того, как её, несомненно, запретят.

Я моргаю, когда драгоценный голос Оскара Уайльда прерывает наш сбивающий с толку разговор. Глаза моего опекуна одаривают меня последним чувственным огнём, прежде чем обратиться к писателю.

— И какое же у неё название?

— Портрет Дориана Грея.

Я покашливаю коварным смешком. Автор поворачивает ко мне свою экстравагантную добродушность.

— Вам тоже стоит прочесть её, мадемуазель. Как женщина со вкусом, вы, я уверен, сумеете оценить её.

— О, я не сомневаюсь, мистер Уайльд, — усмехаюсь я. — Ваша проза столь… реалистична. Вдохновлены моим кузеном, полагаю?

Мой вышеупомянутый родственник насмешливо вскидывает бровь в мою сторону. Мы обмениваемся непристойной улыбкой, когда я убираю свою руку из руки Тобиаса. Американец меня не удерживает, но я чувствую, как его печаль проступает на моей коже, вялой от прикосновений другого.

— Отчасти. По крайней мере, в той части, что касается высокомерия персонажа.

— Вы могли бы взять пример с себя, — отвечает граф тоном, опасным в своей спокойной размеренности.

— Я устал быть собственной музой, — вздыхает Уайльд. — Тем более когда моя муза молода и нежна. Не знаете ли вы некоего Джона Грея, Дориан? Я встретил его месяц назад на балу на открытом воздухе.

— Дурной репутации, боюсь.

Рот мистера Уайльда обиженно кривится.

— Правду глотают, но не жуют, милорд. В отличие от этой маски, за которой вы прячете свою жестокость.

— О, полно, Оскар, — мурлычет Дориан. — Вы знаете меня достаточно хорошо, чтобы понимать: никакой бумажный волк не сдержит моих клыков.

— В самом деле, это было бы равносильно тому, чтобы посадить вас в клетку.

Павлин поворачивается ко мне, понимающая улыбка играет на его карминных губах.

— Мне жаль бабочку, которая откроет свою дверь. Пусть её душа улетит далеко от вашей свирепости.

Моя слюна превращается в яд.

— Кто вам сказал, что она не хочет охотиться на лицемерие бок о бок с вами, мистер Уайльд?

Он смеётся.

— Берегитесь, мадемуазель Эмилия. Проявлять искренность — вещь опасная, но проявлять слишком много — совершенно смертельно.

— Вот вы и живы-здоровы.

— А вы уже одной ногой в могиле, мадемуазель.

— Не бойся, Эмилия, — провозглашает мой опекун голосом, вибрирующим от запретного. — Я охотно поделюсь своей с тобой.

Свято устремив свой взгляд в его, я поднимаю свой бокал в его сторону:

— За наши клетки, навсегда открытые, милорд.

Писатель справа от меня повторяет мой жест.

— За мою, навсегда закрытую для моего гения.