— Да, он отец моего ребёнка, мадам! Простите его за оскорбление, пожалуйста. Мы с ним пережили много испытаний в последние дни. Видите ли, мы безумно полюбили друг друга, миссис Уиллоби. К сожалению, мой отец воспротивился нашему союзу и велит мне выйти за другого. Я бы не стала избавляться от нашего ребёнка, если бы он согласился, но свадьба состоится скоро, а я… я…

Она разражается слезами столь трагично, что я кусаю щёки, чтобы сдержать своё веселье. Я, в свою очередь, принимаю опечаленное выражение.

К моему удивлению, гнев, кажется, хочет взять верх, когда я представляю её вынужденной к другим объятиям, нежели мои.

Она принадлежит мне. До самой смерти она принадлежит мне.

— Она твоя,min dreng. Твоя. Твоя. Твоя. Твоя.

Моя роль сорвана моей головной болью, я опускаю глаза, чтобы детоубийца31 не увидела в них ампутированный отблеск моего соперника.

— О, моё дорогое дитя, мне так жаль, — жеманничает она. — К сожалению, вы не единственная, кому приходится терпеть насильственный брак.

Эмилия всхлипывает, прежде чем грациозно промокнуть глаза.

— Правда, мадам?

— Да. Большинство моих клиенток находятся в таком же прискорбном положении, как и вы.

Она кладёт узловатую руку на щеку. Мысленно я перечисляю порядок действий, чтобы изъять её конечность.

— Но всё уладится, вот увидите.

Разумеется. Хорошая ванна в тёплой крови, и мой рассудок будет как новенький.

— Ты уже пользовался этим методом когда-то, min dreng32 . И не испытал от этого больше удовольствия.

— В самом деле,min farbror33 , я лишь навлёк на себя гнев Артура, которому пришлось днями оттирать ванну.

Под раздражённым взглядом Эмилии я издаю едва заметный оскал за рукой, вспоминая разгневанные морщины моего покойного дворецкого. Иногда мне не хватает его эффективности. Хотя Энтони когда-нибудь станет достоин своего места, его очевидное отвращение к моей работе иногда оставляет меня в недоумении. По крайней мере, у нас с Артуром было одинаковое художественное чутьё.

Какая расточительность!

— Итак, скажите мне, — продолжает акушерка, — на каком вы сроке?

— Примерно два месяца.

Костлявый отброс хмурится.

— Это поздно, вам следовало прийти раньше.

— Это проблема? — беспокоится Эмилия.

Наша хозяйка набрасывает беззубую улыбку.

— Нет ничего, чего бы не могли исправить мои иглы, мадемуазель.

Моя бабочка покусывает свои восхитительные губы.

— Это будет… больно?

— Немного, — отвечает она, пожимая плечами. — Но это цена, которую приходится платить за скрытую любовь. Не так ли?

— Несомненно, — торжественно подтверждаю я.

Эмилия поднимает на меня озадаченный взгляд.

— Вы заплатили бы её своим телом, если бы этот ребёнок был нашим?

Я незаметно киваю.

— Разумеется, нет, min sommerfugl. Мужчина, который жертвует своей женой, не заслуживает дышать рядом с ней.

— Я постараюсь запомнить это для моего будущего мужа, милорд. Тем не менее, Тобиас кажется мне вполне респектабельным.

Моя челюсть сжимается при безмолвном упоминании этого имени. Этот проклятый американец занимает слишком много места в её разговорах с Лукрецией. Должен ли я заставить его исчезнуть, прежде чем он найдёт своё место в нашем макабрическом сценарии?

Как раз есть клочок земли возле нашего лабиринта, который не прочь получить удобрение…

— Итак, — прерывает меня акушерка в моих размышлениях, — следуйте за мной по ту сторону занавески, пожалуйста. Месье, подождите нас здесь. Мы ненадолго.

Рука Эмилии собирается отпустить мою, когда я против воли удерживаю её. Как жалко! Я научил её обезвреживать свою жертву, так почему же я не хочу отпускать её?

Она смотрит на меня, ошеломлённая, затем встаёт на цыпочки и целует меня в щёку.

Поцелуй, который я хотел бы приговорить к пожизненному на моей коже.

— До скорого, любовь моя, — шепчет она.

Моё дыхание становится коротким от этого отвратительного знака привязанности.

Однако глубинное желание заставить её кричать толчками бёдер терзает мой член сладкой агонией.

Я подношу её руку к своим губам и оставляю поцелуй благоговения на внутренней стороне её запястья.

— Удачи,min kære.34

Она краснеет, дикий блеск таится в её зрачках, затем она отстраняется от меня и поворачивается ко мне спиной, чтобы последовать за акушеркой. Последняя задёргивает за собой занавеску, оставляя меня единственным судьёй представления Эмилии.

Сквозь запятнанную нищетой ткань я слышу, как они шепчутся о доверительных вещах и проклинают мужской пол, прежде чем концерт инструментов не повторит их представление, вероятно, осквернённое микробами.

Через несколько минут внезапно раздаётся глухой звук. Опьяняющий звук полотна, упавшего на пол, которое только и ждёт своего художника, чтобы преобразиться.

— Дориан? Можете войти.

С восхищённой улыбкой я вприпрыжку подхожу к своей ученице, чьи зрачки сверкают вожделением, в то время как её кукольный цвет лица одевается в нежный розоватый оттенок.

Никакой макияж в мире не сможет с таким блеском заменить убийственное возбуждение.

Её руки, лежащие на её волнующих изгибах, жестикулируют при моём приближении, чтобы представить мне своё подношение.

— Позвольте представить вам миссис Луизу Уиллоби, подпольную акушерку, убийцу женщин и, я надеюсь, мой первый успешный опыт на пути к эмансипации.

Я с гордостью изучаю шприц, вонзённый в шею женщины. Её успехи не перестают льстить моей учительской надменности.

— Что вы думаете, min farbror?35 Достаточно ли я достоин вашего обучения?

— Ты будешь достоин, когда твой труп будет гнить рядом со мной. Не раньше.

Я усмехаюсь перед её погребальной речью. Эмилия открывает рот, чтобы осведомиться о нашем разговоре, но я останавливаю её твёрдым жестом. Разочарование вызывает надутый вид на её полных губах, но я сопротивляюсь. Она ещё не способна слышать это. Возможно, наша связь никогда этого не позволит. Неважно, у неё не будет выбора.

Я не оставлю ей никакого.

— Хм, я вижу, ты больше не нуждаешься во мне, min sommerfugl. Ты теперь готова лететь одна.

Её взгляд ранит остриё моего сарказма.

— Это неправда, Дориан. Мне всегда будет нужен змей, чтобы расчищать мои небеса.

Я вздрагиваю, когда она быстро отворачивается, чтобы позвать массивный силуэт Уинстона. Пока великан грузит нашу жертву на своё крепкое плечо, я вглядываюсь в великолепное лицо моей протеже в поисках ответа.

Неужели она наконец вспомнила мою колыбельную?

Если так, то заря её воспоминаний уже недалека от того, чтобы вторгнуться в нашу тьму. Да смогу я, несмотря ни на что, остаться в её милости, чтобы она всё ещё обращалась к моей вечной ночи.

И позволила утру всегда возвращать её ко мне.

Глава 20

Она твоя. Она наша

Дориан

Чистилище, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

27 августа 1888 года

Пока Уинстон закрепляет ноги акушерки в стременах, я восхищённым взглядом изучаю тонкие улучшения, внесённые в препаровальный стол. Привинченные к латунным пластинам, блестяще обработанные наголенники с помощью ремней позволяют удерживать нижние конечности жертвы на весу в согнутом и разведённом положении. Пурпурное бархатное кресло на колёсиках было даже установлено в торце алтаря, чтобы оператор мог пытать с роскошью.

Я улыбаюсь этому невероятному женскому штриху, который напоминает мне тот, что был внесён в особняк заботами моей ученицы.

— Как вам это нравится, милорд? — гордо спрашивает она меня. — Удобно ли вам?

— Что ж, я узнаю в этом твоё пристрастие к изысканности.

— Привитое вашей прециозностью, если не ошибаюсь.

Мы обмениваемся понимающей улыбкой.

— Разумеется. Однако, хотя твой выбор цвета и уместен для этой задачи, кровь рискует запачкать его элегантность, тебе не кажется?

Она пожимает плечами и гордо выпрямляет подбородок.