Но в тот самый момент, когда я собираюсь обнять мать, их головы внезапно запрокидываются назад, открывая моим ошеломлённым глазам белизну их шей.

Мама плачет, я слышу, как её гнев клокочет в моём сознании. Папа говорит мне, что всё будет хорошо, что мои лепестки никогда не увянут, что я буду жить для них вечно, что он пошлёт мне ангела с небес.

— Нет! — рыдаю я. — Вы послали мне демона, папа! Это всё, что вы сделали!

Он одаривает меня взглядом, полным абсолютной любви. Чистой, искренней любви, не затронутой никакой киноварной жидкости.

— Ты в этом так уверена, мой цветок?

Внезапно две красные линии появляются на их шеях, одним движением перерезая их жизнь, оставляя мне лишь их смерть.

Я кричу, кричу, кричу, когда струи крови обильно забрызгивают моё лицо. Я ничего не вижу, кроме красного. Красного, снова красного, пока не остаётся только это. И этот смех, отвратительный и презрительный, разражающийся, словно удар грома, посреди этого киноварного ливня.

Я ощупью ищу их тела, но моя молитва получает в ответ лишь пустоту.

— Нет, нет, нет. Умоляю вас, верните их! Верните их мне, Дориан! ВЕРНИТЕ ИХ МНЕ!

Гнилостное дыхание внезапно шепчет мне в ухо.

— Уверена ли ты, что хочешь этого, мой агнец?



Мокрая от пота, я резко выпрямляюсь в постели, грудь сдавлена тяжестью его появления. Словно моё тело хранит память о нашей первой и роковой встрече. Я пытаюсь замедлить дыхание, но моя ярость его ускоряет.

Напротив, пламя канделябра мерцает в такт нашему танцу с коброй. Отвратительное напоминание о той слабости, что позволила мне потеряться, на одно жалкое мгновение, в объятиях убийцы моих родителей.

Уже несколько дней у меня не было снов-реминисценций. Я отчаивалась — так же сильно, как и боялась этих снов. Но теперь я нашла их. И я больше никому не позволю их у меня отнять.

Я отбрасываю простыни и смотрюсь в трюмо. Красные следы от царапин пятнают белизну моей шеи — доказательство реальности, слишком ужасной, чтобы снова погрузиться в забвение.

Внезапно разрушительная лава накатывает на мои вены, заледеневшие от ненависти с обновлённым желанием. Мне жарко, я горю, я сгораю от желания пролить её на пол. Мои глаза мечутся к танто, спрятанному под подушкой.Как было бы легко заставить его следовать по прожилкам моей кожи, подставить свою нежность под моё лезвие, чтобы… Нет! Моя трусость не вернёт их, моя смерть никогда не воскресит их. Не больше, чем моя месть. Тем не менее, она теперь всё, что у меня осталось, всё, что позволяет мне ещё дышать.Всё?

Нет.

Он. Есть он. Тот, чьё отсутствие продолжает лишать меня дыхания.

Движением, полным убийственной ярости, я задыхаясь поворачиваюсь и убийственным взглядом смотрю на человека в рубашке, выкрашенной кровью. Того, кого он у меня отнял, того, кого я верну.

Ангела, папа? В таком случае, позволь мне вырвать ему крылья и утащить его в ад.

Глава 13

Накорми меня своей ненавистью

Дориан

Бальный зал, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

14 августа 1888 года

После последнего вращения палкой я возвращаю оружие вдоль тела, завершая своё таолу,24 дыхание едва сбито после этой жалкой тренировочной сессии.

К счастью для моего самолюбия, мастер Шэнь Фэй-Хун не должен задержаться в Англии. Моя ученическая гордость трепещет от желания снова помериться силами со своим учителем. Возможно, на этот раз мне удастся заставить его преклонить хотя бы одно колено.

Я зачёсываю назад лишённые пота волосы и собираюсь убрать инвентарь, когда призрак в безупречной провокационной ночной рубашке неожиданно возникает в моём поле зрения.

Я тру глаза, пытаясь избавиться от этого соблазнительного видения, но её хлёсткий голос вонзает свои клыки в мои попытки к бегству.

— Вы убили их, милорд.

Я устало вздыхаю. Снова и снова эта бесконечная фраза. Этот приговор, который перерезает мне горло ещё до того, как он произнесён этими желанными губами. Столь же скучная, сколь и оглушительная. Тем не менее, один взгляд на опущенные крылья моей бабочки возвращает мне интерес к ней.

При свете масляной лампы её радужки приобретают оттенок её лимба. Чёрный, как её гнев, красный, как моя кровь. Я, желавший, чтобы она видела только меня, теперь полностью удовлетворён. Даже если бы я предпочёл видеть этот взгляд в своей постели.

Её плечи подёргиваются от яростных спазмов. Её распущенная коса отдаёт свои длинные волосы во власть её груди, прикрытой слишком большим количеством приличий. Светловолосая сирена, вышедшая из моря, чтобы увлечь меня в свои бездны. Я позволил бы себе утонуть без сопротивления, если бы она не держала своё танто в правой руке.

— Вы убили их, — повторяет она.

Что ж, в конце концов, мы в бальном зале. Было бы невежливо с моей стороны не принять этот танец.

— Мне кажется, мы уже установили этот факт, min sommerfugl.

— Вы перерезали им горло, — стонет она.

Интересно. Я набрасываю дьявольскую улыбку.

— Уточни, какое именно, пожалуйста. Я перерезал столько, и все шеи похожи друг на друга, когда они купаются в крови.

На этот раз мой чёрный юмор не выцарапывает и тени веселья на этом рту, изогнутом от отвращения.

— Моих родителей! — взрывается она. — Я вам… Я видела, что вы с ними сделали!

Наконец-то она дошла до этой стадии воспоминаний! Ей потребуется не так много времени, прежде чем…

— Вы не оставили им ни единого шанса! А я была там, я всё видела, и я помню. Я ненавижу вас, милорд! Вы слышите? Я проклинаю вас, вас и ваше безумие! Вас и вашу жестокость! Вы отняли у меня всё! Зачем? Зачем вы это сделали? Они никому не причинили зла…

Мой жгучий ответ внезапно застывает в горле. Я так часто слышал, как она провозглашает своё отвращение ко мне, я даже так надеялся. Почему же её агония вдруг мешает мне дышать?

Она издаёт слабый стон, лишённый слёз. Её гнев прогрессирует, скоро она не сможет их проливать. Мой взгляд скользит по её шее, исцарапанной кошмарами. Её шрамирование тоже процветает. Нет, я не могу позволить ей оставаться в таком состоянии. Мне нужна её ясность так же, как и её отвращение. Одна лишь слепая ярость не закроет веки моего трупа. Я проглатываю и душу этот коварный порыв человечности во всей своей душе.

— Я же сказал тебе, Эмилия. Чтобы это узнать, нужно прочитать твоё письмо. А чтобы его прочитать, нужно меня убить. Итак…

Я раскрываю руки, предлагая свою будущую мертвечину её ярости.

— Чего же ты ждёшь? Иди, я здесь. Лети ко мне,min sommerfugl.

Её пальцы сжимаются на оружии, её губы искажаются от боли. Это та боль, которую она хочет причинить мне, или та, что мешает ей отправить меня в гроб? Я мог бы решить утешить её словами. Моя привязанность, возможно, даже захотела бы этого, если бы она сама к этому стремилась. Но она пришла не за этим. Она жаждет моей смерти так же сильно, как и своей собственной жизни.

Я вырвал её из её существования, и она всё равно продолжает смотреть на меня так, словно я — её вселенная. О, ну полно, Эмилия, какой же жестокий бог мог овдовить тебя таким отвратительным творением? Я не заслуживаю того, что читаю в её великолепных зрачках, я достоин лишь её лезвия. Того, которое я выбрал вложить в её мстящие руки почти девять лет назад.

Зверь усмехается над её трогательным колебанием, в то время как человек тайно восхваляет его.

— Я голоден до твоей ненависти, Эмилия. Накорми меня!

Колебание уступает место агрессии. С душераздирающим криком её гнев обрушивается на меня, яростно опускаясь на мою грудь. Я парирую удар в последний момент, желая разжечь угли её надежды, задушенной в её простынях.

— Позволь своим кошмарам унести твой гнев. Он не поможет тебе против меня.

— Поможет, когда вонзится в ваш труп, милорд!

Моя талантливая ученица не даёт отвлечь себя моей защитой. Произнеся свою восхитительную погребальную речь, она переходит в контратаку — звериную, необдуманную и рискованную. Она наносит удары не для того, чтобы убить меня, она оскорбляет меня, чтобы забыть. Однако я не позволю ей снова потеряться, уже слишком поздно для этого. Слишком поздно для нас обоих.