Он мне знаком, потому что мы оба были похоронены девять месяцев в одном гробу из плоти. Тот, кто где-то оплакивает своё отчаяние от того, что не смог защитить плоды своей утробы.

Мой брат.

Мои рыдания окрашиваются в красный на его щеке. Я обнимаю его, я целую его, я прижимаю его тёплое и эфемерное тело к себе, прежде чем оно тоже исчезнет в моём смятении. Его имя разрывает венчики моей амнезии.

Я молюсь ему, я боготворю его, словно это может озарить нимбом этого ангела и обречь его на рай.

— Лукас. Лукас.

— Сестра, мне холодно. Так холодно. Почему здесь всё черно?

Его тонкий голос бороздит мои внутренности, не оставляя в них ничего, кроме бесплодных пустошей надежды.

— Оставайся в моих объятиях, Лукас, я согрею тебя. Я… Всё будет хорошо, вот увидишь. Всё будет хорошо. Он больше не причинит тебе вреда.

Его тщедушная оболочка мечется в моих объятиях. Он пытается оттолкнуть меня, я не позволяю ему. Я задушила бы его своими поцелуями, лишь бы не отпускать.

— Нет, он вернётся! Мои глаза! Он ненавидит мои глаза! Но ты, о да, ты ему нравишься, сестра. Да, ты, он выбрал тебя. Отдай их ему.

Его тембр, охваченный, принимает пещерную и порочную тональность. Его смех… Нет.

Этот смех.

Тот самый.

Он вибрирует на моей коже, отдаётся эхом в моём ухе. Лукас рычит от этой демонической одержимости. Его тело корчится от боли, его руки отвергают меня, вырывают меня из наших объятий.

Оставшись одна в этой вечной зиме, я дрожу от этого нового оставления.

Мало-помалу это чудовище затмевает моего брата. Его губы овладевают своей марионеткой, чтобы набросить улыбку, достойную ночного создания.

— Ты, ты его агнец, Эмилия. У тебя есть всё, чего нет у него. У тебя есть то, чего нет у меня.

— Никогда! — восклицаю я в слезах. — Никогда я не отдам их вам! НИКОГДА!

Внезапно Лукас открывает веки под мои крики ужаса. Пустые. Чёрные. Его глазницы — лишь небытие и хаос. Там ничего нет. Лишь разбитое зеркало моего собственного существования с тех пор, как его не стало.

Я умоляю, отступаю, ползу назад, пока он парит ко мне. Архангел, падший по воле моего разума, херувим, принесённый в жертву моим сатанинским желанием. Этим желанием, испытанным к его палачу.

Его бездны приближаются ко мне, пока он неустанно продолжает выкрикивать своё преступление.

— Отдай их мне! Отдай их мне! Отдай их мне! Отдай их мне!

Опустошённая этой мерзостью, принявшей облик моего брата, я закрываю веки, чтобы заклинать его, без устали выкрикивая свой ответ.

— НЕТ!

Внезапно тишина касается меня своей благодатью. Я вздыхаю с облегчением и постепенно открываю глаза. Немой крик застывает в моём горле, когда я встречаю его взгляд, лишённый радужек. Его лицо приближается ко мне, его губы растягиваются на клыках, готовых разорвать мой рассудок. Я падаю в его адскую бездну, загипнотизированная слиянием наших лимбов.

Привлечённый моим поражением, он вонзает свои ногти внутрь моих глазниц, вырывая у меня крик боли.

Я кричу, мне больно.

Убейте меня, умоляю!

Дориан! Придите же, умоляю!

Тварь усмехается при этом имени, вонзая свои когти ещё глубже в свою бойню.

— Отдай их мне, Эмилия!

— НЕТ!



Резко вздрогнув, я выпрямляюсь в постели. Моя ночная рубашка, мокрая от пота, прилипает к коже наподобие савана. Мои зубы стучат в том же адском ритме, что и моё сердце.

Я вглядываюсь в тени — моего брата здесь нет.

Моя комната.

Я в своей комнате.

Я выдыхаю своё освобождение, прежде чем сесть на край матраса. Дрожь пронизывает моё тело неумолимыми спазмами.

Мои пальцы, дрожащие от ужаса, я накидываю на плечи шаль, но ничего не помогает. Лёд пропитывает мои вены опиумом моего бреда. Ничто не сможет избавить меня от этого сна. Никто не придёт залечить стигматы этой лихорадки.

Никто, кроме него.

Я обещала себе больше не искать убежища у Дориана, больше не обременять его своей слабостью.

Тщетно.

В этот проклятый миг он — единственное лекарство, способное согреть мою душу.

И если я должна заразить свою волю его ядом, чтобы исцелиться в его объятиях, да будет так.

Глава 18

А что, если мы отправимся на охоту, милорд?

Эмилия

Зимний сад, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

27 августа 1888 года

Пока я спускаюсь по главной лестнице, реминисценции моего сна навязывают мне своё мрачное размышление: неужели Лукас умер с вырванными глазами? Это не имеет смысла! Я думала… Я верила, что Дориан перерезал ему горло, как и моим родителям. Но зачем же их вырывать?

«У тебя есть всё, чего нет у него. У тебя есть то, чего нет у меня».

У меня нет ничего лишнего, или, возможно… Воспоминание о его радужках внезапно погружается в забвение. Были ли они голубыми, как у меня, или того же оттенка, что и у нашего отца? Даже если так, почему же мой опекун поступил с ним таким образом? Это совершенно не соответствует его методам пыток. За два года, проведённые рядом с ним, я никогда не видела, чтобы он убивал ребёнка, в отличие от взрослых, которые на них нападают. Я убедила себя, что он воздерживается от этого, чтобы не шокировать меня, однако жестокость Дориана уже доказала мне, что ему нет дела до моих переживаний.

Нет, он никогда не тронет ребёнка. Я готова сжечь за это свою душу в Аду.

Однако, если он убил только моих родителей, то кто же тот человек, который наложил свои когти на моего брата? Неужели у него есть сообщник, другой ученик, о котором я не знаю? Я хотела бы спросить его. Я хотела бы приставить лезвие к его белой шее и заставить его выплюнуть мои сомнения, но он был очень чёток на этот счёт несколько месяцев назад. Он не скажет мне ничего сверх того, что откроют мне мои кошмары.

Раздосадованная, я направляюсь к зимнему саду, позволяя нотам Пятой симфонии Бетховена сопровождать воспоминание о нашем разговоре.

— Ты должна идти по этому пути одна, min sommerfugl. Я не могу пройти его за тебя.

— А если я споткнусь, милорд?

— Я поддержу тебя.

— Если я упаду?

— Я поймаю тебя.

— А если я заблужусь?

Его рука на моей, его губы на моих пальцах.

— Я же сказал тебе, Эмилия, я всегда тебя найду.

— Но как мне узнать, что этот путь правильный, Дориан?

Ласковая улыбка, которая наполняет меня.

— Потому что у тебя не будет никакого желания оглядываться.

Если это так, милорд, то вы, несомненно, моё направление, потому что в этот миг у меня нет ни малейшего желания возвращаться в свою комнату.

Достигнув порога комнаты, мелодия встречает своими нотами трагическую симфонию нашей судьбы.

— Я думал, ты никогда не вернёшься, min sommerfugl.

С непозволительной поспешностью я сокращаю расстояние между нами. Мой опекун продолжает музыкальное произведение, позволяя мне вдоволь наслаждаться его рептильной грацией.

Его тонкие и ловкие пальцы извиваются на клавиатуре, высвобождая жестокость, взывая к нежности, и я не могу удержаться, чтобы не представить, как они исполняют эти пассажи на партитуре моего тела.

— Неужели меня вам не хватало, милорд?

Его голова склонена над инструментом, его непокорные вороновы перья крадут его свирепую улыбку.

— Я возвращаю тебе вопрос, Эмилия.

— Моя правда против вашей лжи.

Он разражается этим смехом, чью красоту не смог бы запечатлеть даже Бетховен. С трудом я вырываюсь из его магнетического очарования, чтобы вспомнить неприятную причину своего присутствия.

— Зачем глаза?

Ми-бемоль отвечает на мой запрос.

— Уж не путает ли меня ученица с доктором Джекиллом?

— Скорее с мистером Хайдом. Я повторяю вопрос, милорд: зачем глаза?

Он издаёт раздражающий оскал.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь.

Мои ногти кусают мои ладони.

— Мой маленький брат, Лукас. Это вы вырвали ему глаза?

Он поворачивает ко мне своё невыразимое лицо, позволяя мне увидеть предвестники его падения. Те самые, которые я наблюдала два года назад, когда он соблюдал пост невинности.