Его черты, измождённые усталостью, его сапфиры, испещрённые красным, перламутр его кожи, ставшей почти трупной. Чудо его вечной юности умирает от отсутствия крови, придавая ему наконец облик тридцатилетнего мужчины. Однако, даже лишённый своего привычного блеска, он остаётся для меня самым ослепительным из всех.

Я охотно сожгла бы свою сетчатку, созерцая его, если бы не сгорала в ненависти. Если бы его собственные глаза не кальцинировались от желания.

— И кто же ещё мог это сделать, если не я?

Я энергично трясу головой.

— Я не верю в это, Дориан…

Он вздыхает и возвращается к нашему пианино.

— Неважно, Эмилия.

— Почему вы ничего не хотите…

— Я сказал, неважно, — сухо отвечает он.

— Дориан, умоляю вас, почему…

Его голос становится резким. Его улыбка — гримасой.

— Прекрати это, Эмилия.

— Почему?

— ХВАТИТ ТВОИХ «ПОЧЕМУ»! — выходит он из себя, внезапно прекращая играть. — Перестань задавать этот бесполезный вопрос, я же сказал тебе, я не отвечу на него!

Я вздрагиваю от этого необычного приступа гнева, пока он массирует виски, его губы искажены болью. За все эти годы он никогда не кричал на меня с такой жестокостью. Я прекрасно знаю, что он ни в коей мере не виноват в этом. Однако я чувствую себя не менее виноватой. Моя злопамятность хотела бы продолжать, моя привязанность должна была знать, когда остановиться.

Я не боюсь его, я не страшусь его голосов. Я лишь в ужасе от того, что вижу его заточённым в своём безумии, от того, что не могу освободить его от цепей. Он желает моей эмансипации, но сам порабощён ею. Зверь без устали мечется в этой клетке, которую я никогда не смогу открыть. Ибо ни одна оболочка в мире, кажется, не содержит ключа от неё.

Опечаленная, я смотрю, как глаза Дориана наполняются неприязнью к нему самому. Он одаривает меня встревоженным, полным вины взглядом, отпущенным моим.

Затем, в одно мгновение, он возвращает свою маску самонадеянности.

— Как ни приятно слушать, как ты пересказываешь мои убийственные подвиги, я не в силах наслаждаться ими сегодня вечером, min sommerfugl.

Его сведённая болью челюсть исчезает между его руками.

— Ваш дядя? — выдыхаю я.

Он трёт свой покрытый потом лоб.

— Вы с ним могли бы посоревноваться, кто из вас сведёт меня с ума.

— Думаю, я выиграю без проблем, милорд.

Его смех задыхается в его страданиях.

— О, я не сомневаюсь.

— Неужели вы никого не убили после индийского музыканта?

— Ты бы знала, если бы это было так.

— Неужели вы не можете найти жертву по своему вкусу?

Он откидывает голову назад и закрывает веки.

— Мог бы, если бы всё не казалось мне таким пресным.

Его глаза останавливаются на мне, когда его указательный палец касается его полных губ.

— Даже кровь имеет вкус пепла на моём языке.

Я топлю свою ревность в его бурном океане.

— Что ж, возможно, кровь месье Грэма сумеет возродить вашу страсть.

— А ты бы этого хотела? — удивляется он.

Какой смысл лгать?

— Вы прекрасно знаете, что нет.

Его отчуждение уступает место любопытству.

— Почему?

— Вы крадёте мои «бесполезные» répliques, милорд, — насмехаюсь я.

Его черты смягчаются от смеха.

— Томас — именно та причина, по которой мы с тобой должны быть осторожны, — продолжает он более серьёзным тоном.

Моя ревность уступает место надежде.

— Вы оставили его?

Новый взрыв смеха.

— Ах, Эмилия! Чтобы кого-то покинуть, нужно было сначала быть рядом с ним, а в моём случае я лишь вторгался в его тело.

— Я не хочу этого знать, — отрезаю я.

Он наклоняет голову набок, озорной вид на губах.

— Тогда не спрашивай.

Внезапно его лицо снова застывает в его галлюцинаторном инее.

— Что он вам говорит?

Он глубоко вдыхает и усмехается.

— Вещи, которые заставили бы покраснеть мою светловолосую весталку.30

Мою? Хотя это притяжательное местоимение вызывает у меня восхитительное головокружение, я не позволяю себе отвлечься от его досадного замечания.

— Неужели я служу лишь для того, чтобы поддерживать ваш убийственный огонь? Я больше не ребёнок, которого вы когда-то приютили, милорд. И я не буду похоронена заживо, обречённая больше не быть таковой в ваших глазах.

— Я знаю, min sommerfugl, — смягчается он. — К тому же я не могу быть судьёй преступления, которое сам замышляю.

Я хмурюсь от непонимания.

— Что вы хотите сказать, Дориан?

Его затуманенные глаза теряются в моих. В его теперь пылающих похотью радужках я читаю все пути нашего будущего, и все они без исключения ведут меня в одно и то же место — оправленное в шёлк и запрет.

— Что я должен заделать ребёнка, если хочу вторгнуться в женщину.

Я покусываю нижнюю губу, чтобы придать себе ту храбрость, которой ему так не хватает.

— Не предпочли бы вы остаться рядом с ней? Завоевать её?

Его огорчённая гримаса ранит меня больше, чем следует.

— Я могу овладеть многими телами, Эмилия, но никогда — твоим. Одна ночь, не больше. Всего одна, чтобы завладеть твоей ненавистью.

Разумеется, только это его и интересует. Глупая и наивная, Эмилия.

Моё сердце, израненное его предложением, отбивает мой ответ.

— Нам этого никогда не будет достаточно, и вы это знаете.

Ямочка углубляется на его щеке, прежде чем он отводит взгляд от меня.

— Одна ночь — это всё, что я могу тебе предложить.

Никогда не достаточно, милорд. Я ненавижу вас, я презираю вас, так почему же я хочу вас всё больше и больше рядом с собой? Что-то не так, я в этом убеждена. Он не мог убить моего брата, иначе я бы никогда не влюби…

Нет, нет, нет. Остановись, Эмилия! Ты заблуждаешься в ложных чувствах. Столь же искусственных, как и его интерес к тебе. Ты всего лишь кукла, с которой он позабавится один вечер, как с теми шлюхами, которых он навещает в борделе. Не больше и не меньше. Не позволяй ему стать твоим «всегда», стань его «никогда».

Прислушиваясь к эху моего сознания, уцелевшего от его плотских пламеней, я выпрямляюсь и с гордостью заявляю ему:

— В таком случае, возможно, я предпочту настоящее Тобиаса.

Его реакция не заставляет себя ждать и проявляется в резкости его голоса:

— Он не для тебя.

— Америка — земля завоеваний, милорд.

— А твоя — свобода.

— Тогда верните мне мою, Дориан. Верните мне половину моей души.

Он слегка вздрагивает перед моей мольбой и кивает странно печальным движением.

— Я не могу этого сделать, Эмилия.

— Почему?

Он горько улыбается мне.

— Потому что я не знаю, кем я стану без неё, — шепчет он.

Моё сердце падает на этот неровный склон, который он с удовольствием увеличивает каждый день своими словами и искусными жестами. Я думала, что знаю его, но смотрю на него как на чужака. Хочет ли он обладать мной телом и душой? Или хочет сожрать и то и другое? Я не понимаю его порывов, как и не могу истолковать свои. И я устала. Так устала от того, что не могу их отвергнуть.

Интонацией, теперь иссушенной аффектом, Дориан возвращает свою убийственную холодность.

— Ты вернёшь её с моим трупом,min sommerfugl . Не раньше.

Тягостное молчание воцаряется между нами. Его рептильный взгляд встречается с моим, расширяется от изумления перед моим отчаянием.

— Эмилия, я…

Стон боли внезапно прерывает его искупление. Его правая рука дрожит на его лице, искажённом его мучениями. Чувствуя, как его боль накатывает на моё собственное тело, я приближаюсь к нему и сажусь рядом с ним на сливовую бархатную скамейку.

Когда он поднимает голову ко мне, я отбрасываю своё колебание и касаюсь его щеки. Его ледяная кожа тотчас поглощает моё тепло. Я чувствую, как она постепенно успокаивается под моими ласками, как и усталый взгляд Дориана, в котором удивление уступает место облегчению.

Никогда ещё я не осмеливалась инициировать контакт между нашими телами, и это доставляет мне гораздо больше ощущений, чем в моих непристойных снах. Мой большой палец скользит по его губам, перекатывается по их чувственным изгибам, чтобы продолжить по подбородку, когда он останавливает его своими лихорадочными пальцами.