— Поэтому он съёмный, Дориан. Я заказала сшить дюжину таких Милли и Саре на случай непредвиденного кровотечения. Убивать никогда не должно означать отсутствие комфорта. И я хочу чувствовать себя удобно для того, что последует.

Я с грохотом аплодирую её новаторскому подходу. Она усмехается и кланяется в реверансе перед своим покорённым зрителем.

— А стремена? — продолжаю я.

Уинстон начинает взвизгивать о своём присутствии.

— Это я, милорд! Мадемуазель дала мне чертежи из своих медицинских книг. Это хорошая работа, правда?

Я быстро поворачиваюсь к нему, мой разъярённый взгляд переходит от его идиотского силуэта к соблазнительному скальпелю, разложенному на рабочем столе.

Перехватывая мои убийственные намерения, Эмилия незаметно убирает его с моего поля зрения, предварительно фыркнув от смеха.

— Мне не кажется, что я давал тебе слово, Уинстон.

Слуга бледнеет и нервно теребит полы своего пиджака.

— О, простите меня, милорд.

Лазурные радужки Эмилии приказывают мне проявить сатанинскую благотворительность. Я устало вздыхаю и провозглашаю этот обескураживающий альтруизм, который она всё чаще умудряется из меня вытягивать.

—Godt, godt36 . В самом деле, я признаю, это очень хорошая работа, Уинстон. Ты получишь одну ночь в чистилище за свою дерзость. А поскольку твоя работа была тонко выполнена твоими неуклюжими руками, я разрешаю тебе взять с собой половину свечи.

Поскольку этот большой болван до смерти боится темноты, моё наказание кажется мне одновременно и забавным, и великодушным.

— Вы слишком добры, милорд, — хнычет мой кучер.

— Я знаю, Уинстон. Если бы ты знал, как я иногда сам себя пугаю.

Слуга заканчивает установку, затем по моему приказу покидает комнату, оставляя нас наконец одних. Моя ученица поднимает свои раздражённые глаза к небу, пока я обхожу стол, чтобы присоединиться к ней.

Как всегда, её тело воспламеняется желанием при моём приближении. Как всегда, мне нравится раздувать его угли.

Я скольжу своими бесстыдными глазами по её формам, облепленным тренировочными брюками, вызывая алый румянец на её смущённых скулах.

— Гинекология, min sommerfugl37 ?

— Соблюдение modus operandi38 , милорд.

Я наклоняюсь и томно глажу основание её шеи. Её глотание умирает под моими ненасытными пальцами.

— Ты знаешь, что моя галантность обязывает меня так не прикасаться к женщинам, — мурлычу я.

— В самом деле, в этом и заключается принцип вашей убийственной предупредительности. Так что к счастью, я не мужчина, Дориан. Разве это не открывает ваше искусство для других перспектив?

Я даю волю своему ликованию. Куда же делось это хрупкое насекомое, которое падало в обморок перед вазами бальзамировщика? Неужели я в конце концов раздавил его в своей кровожадной ладони? Нет, его крылья слишком непокорны, чтобы позволить запереть себя в моём коконе жестокости.

И, чёрт возьми, как же мне это нравится!

— О, ты даже не представляешь, — ликую я. — Но скажи мне, Эмилия, ты сегодня как-то особенно расположена творить зло.

Она вздрагивает, прежде чем дать волю своим слезам. Каким бы мучителем я ни был, моё обучение в конце концов так и не смогло победить в ней эту прискорбную жалость к другим. Однако, даже если зверь находит это очень досадным, человек радуется этому уцелевшему чувству.

В конце концов, моё создание не всё уничтожило в своих когтях.

— Все эти женщины… Эти семьи. Я общаюсь с ними уже несколько недель, Дориан, слушаю их рассказы, вытираю их слёзы. Я ждала этого момента так долго.

Мой большой палец касается её щеки, покинутой слезами, прежде чем напиться похотью из оазиса её рта.

— Как ты себя чувствуешь?

Она молчит, затем признаётся мне виноватым шёпотом.

— Нетерпеливой. Могущественной. Непобедимой. И немного напуганной тоже, признаю.

— Ты не должна бояться.

Озорная улыбка проступает под моими пальцами.

— Потому что страх ведёт в могилу?

— Нет. Потому что я останусь рядом с тобой.

Её охрипший от склонности голос произносит осторожную просьбу:

— Сможете ли вы ассистировать мне?

— Это будет честью, min sommerfugl. Объяснишь ли ты мне суть наших развлечений?

Она поднимает между нами щипцы и щёлкает ими в воздухе.

— Нет. Я предпочитаю развернуть ваш подарок у вас на глазах, милорд.

Мой смех теряется на её виске, где я усердно оставляю дорожку одобрения. Её лихорадочное тело выгибается под моими поцелуями, пока мои руки укрощают волну её бёдер. Освобождённая её стонами удовольствия, моя извращённость воображает на краткий, похотливый миг, как устанавливает её на место акушерки, чтобы проверить прочность стремян. Моя мужественность, затвердевшая от этого мучительного видения, я прижимаюсь бёдрами к её, в очередной раз поздравляя себя с тем, что согласился на её вещественную просьбу.

Задыхаясь, она откидывает голову назад и закрывает веки, кусая нижнюю губу, чтобы пресечь наше разочарование. Мой жадный язык чертит моё смятение от кончика её ключицы до уха, где я хриплым тембром шепчу свою очевидность:

— Что же я сделал небу, чтобы заслужить такую талантливую ученицу?

Она тотчас замирает. Её кожа, дрожащая от отвращения, ускользает от моих предупредительностей, призывая ледяные лезвия на дно этой пропасти, вновь установленной между нами.

Разочарованный, я рычу от своего обездоления ещё до того, как смог его испытать, в то время как она уже воскрешает свою месть.

— Вы уничтожили её семью, милорд.

Я покашливаю неверным смехом, чтобы скрыть свою досаду.

— О, правда, я забыл. Тем не менее, усилие стали того стоило. Посмотри на себя, Эмилия.

Я властно сжимаю её руку и подношу к своим губам. Ошеломляющее облегчение охватывает меня, когда я замечаю, что она не уклоняется.

— Жемчужина невинности в оправе жестокости, — провозглашаю я. — Самая бесценная и самая коварная из всех.

— Смотрите, как бы эта оправа не сомкнулась на ваших пальцах, Дориан, — иронизирует она. — Было бы очень жалко повредить ваши руки пианиста.

— Жизнь художника полна риска, Эмилия. К тому же, драгоценность внутри достойна того, чтобы ею завладели.

— Она задушила бы вас своей ненавистью.

— Или её блеск возвысил бы моё убранство жестокости.

Её выражение становится обиженным.

— Я не украшение, милорд.

Я наклоняю голову и целую золотую бабочку на её шее, наслаждаясь её дыханием, замирающим для меня.

— Нет, не украшение. Это не мешает тебе быть моим драгоценным камнем.

Она отступает на шаг и отводит свой взгляд.

— Вам не следовало бы говорить мне такие вещи, Дориан.

Я хмурюсь от непонимания. Из всех этих ничтожных существ только она кажется мне достаточно важной, чтобы я мог взяться за разгадку её эмоций.

Однако в этот миг она оказывается столь же непроницаемой, как и крепость моей души.

— Почему же?

Она укрывается в раздражающем молчании и направляется к голове акушерки, чья отвратительная нагота сжимается при её приближении.

—Godt39 , милорд, — уклоняется она, прочищая горло. — Я попрошу вас встать слева от меня, пожалуйста. Я собираюсь принять нашу гостью как подобает.

Затем, не дожидаясь моего ответа, она наклоняется над своей жертвой. Пелена свирепости окутывает её девичье смятение.

— Посмотрите-ка, кто к нам вернулся. Скажите мне, миссис Уиллоби, говорит ли вам что-нибудь имя Питтон?

Ядовитое молчание отвечает ей.

Она не отвечает. Они никогда не отвечают.

— Скотт, быть может, или Хау? — настаивает она. — Вы не оставили им ни единого шанса, но я не буду столь же жестокой.

Резким движением она поворачивает подбородок своей жертвы к выходу. Её убийственное превосходство знаменует её власть над моим самоубийственным вожделением. Чего бы я только не отдал, чтобы позволить ему излиться в моей нетерпеливой плоти.

Вскоре она наконец дарует мне это. Болезненная пульсация внезапно отбивает ритм этой отвратительной отсрочки.