— Скоро ты присоединишься к нам, min dreng.

— Да, min farbror. Скоро.

— Я ввела вам только 2 мл яда. Вы будете всё чувствовать, вы будете страдать до потери рассудка. Однако если вам удастся встать и выйти за эту дверь после завершения гистерэктомии, я позволю вам уйти, — заявляет Эмилия.

— Гистерэктомия40 ? Вот это интересная программа, — торжествую я.

Она поднимает на меня забавные глаза и прикладывает указательный палец к губам.

— Тсс, милорд, вы восхититесь моим гением позже. Я объясняю, а вы знаете, как важно, чтобы жертва понимала суть своих пыток.

Я смеюсь, прежде чем делаю вид, что зашиваю губы будущего трупа.

— Прости меня, min sommerfugl. Продолжай, пожалуйста.

Судья с золотыми волосами снова наклоняется над обвиняемой и продолжает свой неумолимый приговор.

— Вы отняли у них их женственность и их жизнь, мадам. Поэтому я отниму у вас одну и подарю вам другую. Разве я не проявляю великую доброту?

— Всё ещё слишком большую на мой вкус, — бормочу я.

Чёрный взгляд заставляет меня немедленно заштопать рот, потрескавшиеся от моей дерзости. О, как же мне не терпится, чтобы её новая власть осуществилась в моих простынях, прежде чем я предамся могиле.

— Удачи, миссис Уиллоби, — звериной улыбкой заключает она. — И да сжалится над вами ад.



Стоя слева от Эмилии, сидящей перед безднами этой женской тайны, которую мы будем препарировать вместе, я наблюдаю, как её изящные руки хлопочут над подготовкой инструментов.

Она раскладывает их с дотошностью хирурга, заботясь о соблюдении порядка операций, как я её учил.

— Ты собираешься делать лапаротомию? — спрашиваю я, восхищённый её профессиональностью.

— Нет, милорд. Медицина развивается, знаете ли, — поддразнивает она меня. — Мы сделаем это естественным путём. Это позволит ей не иметь видимых шрамов. Если она выживет, по крайней мере.

Я скольжу хищным взглядом по испуганным глазам акушерки. Зверь смакует её панику как перед шквалом органических блюд, приготовленных нашим теперь общим кулинарным аппетитом.

— Само собой разумеется.

— Однако этот метод будет постоянно загораживать мне обзор. Мне понадобитесь вы, чтобы расширить поле зрения.

Я кланяюсь перед её жалобой, забавляясь её серафическим переворотом. То, что она низвергает дьявола из его чистилища, меня нисколько не беспокоит. Напротив, я нахожу это столь же освежающим, как кровавый дождь, пролившийся после смертельной жары.

— Я твой должник, Эмилия. Делай со мной что хочешь.

Она набрасывает дьявольскую улыбку.

— У меня тоже есть под рукой скальпель, Дориан. Не искушайте меня.

— Искушать тебя входит в мои благородные обязанности мужчины. Желанная женщина, которой ты стала, должна это знать.

Она икает от изумления, краснеет, затем движением головы указывает мне на поднос.

— Не могли бы вы, как испорченный мужчина, передать мне расширитель с тяжёлой рукояткой?

Я усмехаюсь и протягиваю руку, чтобы взять неизвестный мне стальной инструмент. Странно, я никогда не видел такого инструмента. Моё галлюцинаторное заблуждение сливается с любопытством.

Заинтригованный этим новым открытием, я протягиваю ей тяжёлый инструмент, намеренно касаясь её пальцев в столь же мимолётном, сколь и восхитительном контакте. Исключительно для того, чтобы напомнить ей, кто ведёт этот танец.

Моя партнёрша поднимает озадаченную бровь, прежде чем заставить мой вклад исчезнуть во влагалище акушерки. Несколько секунд спустя она вынимает руку, освободившуюся от предмета.

— Грузовой зеркальный расширитель будет оттягивать влагалище вниз на протяжении всей процедуры, — объясняет она мне охрипшим голосом.

— Завораживающе, — искренне восхищаюсь я. — Ты узнала это на занятиях по медицине?

— В самом деле, два месяца назад мы начали изучать гинекологию.

Она поднимает на меня насмешливую улыбку.

— Видите, Дориан, ваши деньги не пропадут даром с моим обучением.

— О, я и не ожидал ничего иного, кроме как преумножить их во внутренностях, min sommerfugl.

Она издаёт глубокий вздох и снова протягивает руку.

— Зеркало Брейски, пожалуйста.

Моё невежество блуждает над инструментами. Я должен был бы быть в ярости от потери контроля над своим искусством, но я испытываю лишь изысканное страдание от того, что позволяю собой так манипулировать моему возвышенному творению.

Последняя издаёт хрустальный смех перед моим колебанием.

— Та, что похожа на мастерок, милорд.

— Ах, очень хорошо.

Я протягиваю его ей, но она отказывается кивком.

— Два, пожалуйста.

Когда пара наконец в её распоряжении, она вводит зеркала с каждой стороны верхней части матки и поднимает их, обнажая шейку матки для моих заинтересованных глаз.

— Представляю вам шейку матки, милорд. Теперь я попрошу вас удерживать их в таком положении, чтобы я могла продолжить.

Радостный от того, что наконец могу участвовать, я беру дальнее зеркало правой рукой, затем другое — левой. Моя ученица хихикает, когда я с ужасом понимаю, что мои скрещённые руки загораживают ей обзор.

— Милорд?

— Да, мэтр?

При этом титуле, заслуженном моей непривычной неуклюжестью, она содрогается от удовольствия на своём месте и очаровательно отчитывает меня.

— Как вы хотите, чтобы я могла нормально оперировать, если вы мешаете моему полю зрения?

— О, прости.

Я немедленно меняю положение под её опытным взглядом.

— Вы полностью прощены, — шутит она.

— Берегись, min sommerfugl, — рычу я, подбадриваемый своим дядей. — Ты знаешь, как я ненавижу, когда мной командуют.

Она пожимает плечом, ничуть не обожжённая моим изменившимся тоном.

— Разве всё не зависит от того, кто командует? Я строго следую вашему преступному идеалу, Дориан.

— Входит ли в него деспотизм? — строго продолжаю я.

Эмилия порхает своей насмешкой над моими змеиными клыками, обнажёнными безумной улыбкой.

— Только эмансипация, милорд. Государь не может терпеть угнетателя.

— Будь осторожна, Эмилия, — смягчаюсь я. — Если ты продолжишь в том же духе, твои лести приведут тебя в мою постель задолго до того, как ты сможешь держать её матку в руках.

Её лицо, омрачённое лицемерной тенью приличий, она берёт щипцы, которые в выдохе называет Pozzi, затем захватывает шейку матки и резким движением тянет её на себя.

Жалобные стоны акушерки сопровождают своей погребальной песней этот маточный взлёт.

— Я предпочитаю такую форму гинекологии, милорд, — хлестко отрезает она.

— Очень жаль, min sommerfugl. Мои познания в этой области, к сожалению, ограничены. Но как тиранический «государь», я желаю знать каждого из своих подданных досконально.

Её лезвие уклоняется от моей реплики, принимаясь терпеливо вырезать ткани вокруг матки, одновременно заставляя меня передвигать зеркала по мере своих разрезов.

Обиженный её затянувшимся молчанием, я намеренно ослабляю твёрдость своей позиции в тот момент, когда она заканчивает, вызывая её рык гнева.

— Милорд, вы расслабляетесь! Какой смысл во всех этих боевых искусствах, если вы не можете как следует удерживать два жалких зеркала?

— О, мне жаль, min sommerfugl, — скрежещу я сквозь зубы. — Видишь ли, твоя дерзость имеет свойство заставлять дрожать мои убийственные порывы.

Она выпрямляется и испепеляет меня взглядом.

— Обуздайте их хотя бы на время моей операции. Моё тело всегда будет здесь для вашего наказания.

Зверь наклоняет голову набок, живо заинтересованный её подразумеваемым предложением.

— Неужели это приглашение, Эмилия?

Она заикается, исправляя свою ошибку, продиктованную бессознательно её чувственной склонностью.

— Я… нет, я… Вы отвлекаете меня, Дориан! Прекратите немедленно! Тем более что я приступаю к деликатной фазе.

Я облизываю губы своим похотливым языком.

— Объясни её мне, Эмилия, я жажду учиться.

Она с трудом сглатывает и снова сосредотачивается на своём творении.