— Потому что теперь бразды правления его жизнью держу я. Кстати, свеча на твоём именинном торте погасла?

После двухдневной борьбы со смертью Йоханна наконец вышла победительницей из этого изнурительного для моих нервов и нервов её мужа сражения.

Она медленно поправляется. Однако её выздоровление может занять несколько недель, прежде чем она снова сможет одна ходить по коридорам поместья.

Но даже если Дориан поддерживает свою жестокую игру в безразличие, я знаю от Йоханны, что он время от времени навещает её, чтобы проверить состояние её раны. Хотя он взял с неё обещание ничего мне не говорить, это было плохим знанием матримониальных устремлений его пациентки по отношению к нему.

Поэтому моя обида постепенно рассеялась в энтузиазме моей подруги и её мужа.

Рассеялась, вернее, растворилась в его нынешнем напитке, которым он наслаждается, сделав новый глоток.

— Вы же знаете, что нет, — ворчу я для вида.

— Тем лучше.

Я фыркаю.

— Проявите немного убеждённости, милорд. Будьте хотя бы минимально вежливы.

Его пальцы крепче переплетаются с моими, словно боясь, что их подобные исчезнут.

— Этот минимум учтивости был предназначен тебе, — говорит он голосом, вибрирующим от интенсивности. — Я же сказал тебе, Эмилия, неважно, сколько птиц умрёт в моей клетке, главное, чтобы ты была единственной, кому удастся из неё вылететь.

Не дав мне времени оправиться от моих эмоций, потрёпанных его сбивающей с толку искренностью, он делает второй глоток и восхищается её вкусом:

— Мм, восхитительно. Что это?

Я смотрю на него коварным взглядом.

— Иудино дерево.

Он смеётся.

— Очередное растение, выбранное наугад из твоей обиды, полагаю?

— Никакой случайности, только факты, милорд.

— В таком случае...

Он кладёт наши переплетённые руки на своё дерзкое сердце.

— Могу ли я тогда получить свои тридцать сребреников, о великая жрица моего сердца?

Мои ногти вонзаются в его грудь, вызывая его довольную улыбку.

— Я предпочла бы отблагодарить вас тридцатью ударами танто.

Его рот изображает разочарование.

— Жаль, а я-то думал, что ты выбрала меня в Иуды, чтобы вымолить мой поцелуй.

Мои щёки яростно розовеют, атакованные безнравственными видениями, отражающимися в его пылких радужках. Я сглатываю и наношу ему свой жалкий удар защиты.

— Значит, к счастью, ваши губы не могут мне его даровать, Дориан.

Его задумчивый взгляд скользит по моему рту. Бабочки тёмного желания бьют своими разочарованными крыльями в моём животе. Пока он облизывает языком мои два плотских искушения, я скольжу взглядом по его фиолетовому пиджаку, следя за золотыми арабесками в поисках зловещей крупицы.

Но ни один симптом, кажется, не хочет унести мою одержимость в могилу.

— Я сдаюсь с ядами! — сокрушаюсь я, тем не менее, с довольной улыбкой. — Я настаиваю на том, что вы не человек, милорд.

Его похотливость становится насмешкой:

— И от чего же моё исключительное, чудесное и неотразимое смертное тело должно было на этот раз погибнуть?

Я перечисляю на наших пальцах.

— У вас был выбор: сердечные расстройства, рвота, головные боли и... ах, смерть!

— Сожалею, что разочаровал, но митрида...

— Я ничему не верю, Дориан, — перебиваю я его. — Здесь есть что-то ещё, не так ли? Невозможно, чтобы вы отравились всеми моими растениями, включая те, которых у меня даже нет в оранжерее. Неужели вы тоже продали свою душу другому?

Искра удивления колеблет его синие зрачки, прежде чем отпустить их в океан тайн.

— Это тоже раскроет тебе моё письмо.

Я издаю глубокий разочарованный вздох.

— Значит, я ничего не узнаю, пока вы живы, но я не могу вас убить. Итак, я в тупике, задуманном вашим дьявольским умом.

Он внезапно отпускает мою руку. Его голос становится эхом моей боли.

— Ты останешься в нём не навсегда, Эмилия.

Боль от моей будущей потери терзает моё дыхание, парализует мышцы, укорачивает моё существование, уничтоженное его отсутствием.

А если я этого хочу? — хочется мне крикнуть ему.А если я ненавижу вас за то, что вы не оставляете мне этого выбора? А если я хочу вас до смерти? А если...

— А если ваше «навсегда» противоположно моему, Дориан?

— Тогда мой тупик станет твоей могилой, min sommerfugl. Ты молода, Эмилия, мир — это бесконечность освещённых проспектов, которые ждут только тебя. Не задерживайся в безвыходном положении моего безумия. Его тьма не заслуживает света твоего будущего.

Его резкий тембр раздирает мою кожу, словно лезвия, вонзающиеся в моё сердце.

Что больнее?

Прыгнуть одной в пустоту вселенной, лишённой его?

Или утонуть в пучине человека, который считает себя недостойным получить твою привязанность?

— Кстати, — спохватывается он. — Ты приняла решение относительно продолжения учёбы?

— Я думаю... Я полагаю, если вы позволите, что продолжу до докторантуры. Хотя я ещё не знаю, хочу ли я стать врачом.

— Когда начнутся занятия?

— В январе.

Он на мгновение замолкает, его глаза теряются в будущем, которое вне его трагической досягаемости.

Будущем, которое он даже не желает коснуться нашими переплетёнными пальцами.

— Тебе не нужно моё разрешение. Если я записал тебя на этот курс, то потому, что верю в твои способности и потому, что отказываюсь позволить твоему свету быть поглощённым тенью какого-либо мужчины, кем бы он ни был. Когда меня не станет, я хочу, чтобы ты была эмансипирована, в том числе и в своём замужестве. Никогда не позволяй себя порабощать, как все эти женщины из высшего общества. Освободись от условностей и не позволяй никому диктовать тебе, как себя вести. Какой бы дерзкой она ни была, это само собой разумеется.

Я изображаю слабую улыбку.

— Тем не менее, вы продолжаете навязывать мне некоторые из своих правил, Дориан.

Он наклоняется ко мне, его рука нежно гладит мою щёку. Я закрываю глаза, блаженная, облегчённая его вниманием, которого, как я думала, больше никогда не получу.

Это невозможно , — думаю я, внезапно в панике.

Нет, невозможно.

Как я смогу обходиться без них всю жизнь, если я с трудом выживаю шесть дней без него?

Его смерть убьёт меня.

Дориан совершит моё самоубийство, и я ничего не смогу сделать, чтобы помешать этому.

— Всё, что я делаю, всё, что я говорю, имеет единственную цель — заставить тебя расправить крылья. Я никогда не хотел прикалывать их к своей стене. Даже признаю, что какое-то время у меня было эгоистичное желание привязать их к своим... Пришло время тебе улетать, Эмилия. Я слишком долго держал твою весну в своей зиме.

— Дориан... — вымученно произношу я.

Равнодушный, демон улыбается и встаёт, чтобы сесть рядом со мной на диван.

— И чтобы завершить твою будущую эмансипацию...

Он достаёт маленькую красную шкатулку из кармана пиджака и кладёт её мне на дрожащие колени.

— Тебе не хватает этого. Tillykke med fødselsdagen, min sommerfugl.46

— Я думала...

— Что жизнь Йоханны была твоим подарком? Полно, я не настолько мелочен.

Я приподнимаю двусмысленную бровь, он усмехается.

— Оставим достоинства моей невероятной доброты, хорошо? Открой.

Мои руки колеблются мгновение, парализованные свадебным предзнаменованием Йоханны.

«А если он сделает вам предложение? Что бы вы ему ответили, мадемуазель?»

Мой ответ сжимает объятия моего корсета вокруг этих чувств, которые только и ждут, чтобы освободиться из своей клетки.

Я думаю... Я думаю, что...

— За смерть не выходят замуж, Эмилия.

Я вздрагиваю от дьявольского всеведения моего немыслимого супруга.

— Я никогда об этом не думала, — бесстыдно лгу я.

— Твоё «никогда» всегда было противоположно моему, — шепчет он, забавляясь. — Открой.

Опечаленная этой неуместной фантазией, я развязываю чёрную ленту и открываю шкатулку.

Тотчас же всхлип изумления срывается с моих губ, озарённых сияющей улыбкой.