Гнев.

Нежность.

Печаль.

Желание убить меня, как и потребность обладать мной на этом столе.

Наши души взывают от радости встречи, в то время как наши тела оплакивают наше расстояние.

Я оставляю свой намазанный маслом тост, чтобы пожирать взглядом эти черты, по которым я так скучала. Смогу ли я когда-нибудь смотреть на этого мужчину, не желая его на своей коже или в своей голове? Эта возможность кажется мне столь же невероятной, как прогулка по Луне. Разумеется, она наступит, но я превращусь в прах задолго до этого.

Облегчение гнездится в его зрачках, искажённых болью. Он трёт лоб, страдание искажает его андрогинную красоту. Как бы мне хотелось трепанировать его дядю, чтобы быть причиной этому!

Нежная улыбка растягивает его полные губы. И в одно мгновение воспоминание о нашей близости возвращает их вкус ко мне.

— Здравствуй, Эмилия.

— Здравствуйте, милорд.

Мелодия, пропетая каждое утро на протяжении девяти лет, истерзанная за семь дней. Странный свет пробегает по его сверкающим радужкам. Тот же, что был, когда он вошёл в меня той ночью. Тот, что я всё ещё не могу разгадать.

Он открывает рот, но его слова убиты новой головной болью. Он гримасничает, а я чувствую пульсацию его мигрени в самых глубинах моего существа. Существует ли лезвие, достаточно острое, чтобы перерезать нашу связь? Даже если бы оно и было, я не уверена, что хочу его держать.

Внезапно он хмурится, жадно разглядывая мои губы, и я замечаю это слишком поздно — его зрачки снова стали зрачками зверя.

— Смешно, действительно. Я знаю, как сильно ты хочешь снова оказаться в моей постели, Эмилия, но притворяться шлюхой не поможет тебе найти дорогу обратно.

Опустошённая его словами, я стону от своей наивности, в то время как его порочные пальцы уже трут мои губы, стирая макияж.

Внезапно моё зрение становится таким же красным, как моя помада.

Довольно! С меня довольно быть его куклой! Куклой, которую он разбивает и уничтожает каждым своим словом.

Довольно!

— ДОВОЛЬНО!

Моя рука с силой бьёт по его руке, отрывая её от моей ободранной кожи. Я вскакиваю, моя поспешность опрокидывает стул.

Мои кулаки обрушиваются на стол, сотрясая фарфоровую посуду и моё лицо, обезображенное ненавистью.

— Довольно, милорд! Довольно ваших оскорблений! Я ни ваша собака, которую нужно дрессировать, ни ваша шлюха для совокупления!

Вспышка ярости гремит в тёмном небе Дориана. Кислотный дождь расширяет его зрачки, омрачённые облаками похоти, когда я произношу последний глагол. Его взгляд препарирует моё платье и мои изгибы, обнажая меня.

Беззащитная перед его фантазией, я осознаю, чем на самом деле являюсь в его глазах.

Тело. Ещё один труп, чтобы проникнуть. Ещё одно сердце, чтобы похоронить.

Он хочет его, как хотят получить старый дом. Как желают купить новую лошадь. И впервые с начала моих уроков я вижу его таким, какой он есть на самом деле: опасным. Из всей моей оранжереи Дориан — самый сильный яд, который мне когда-либо доводилось пробовать.

И если я не отдалю его от себя, если я не защищусь от него, этот человек, ставший моим ничем, заберёт у меня всё.

Почувствовав эту перемену во мне, мой опекун издаёт стон, похожий на предсмертный хрип.

— Эмилия...

Его рука властно ложится на мою. Я дико отдёргиваю её, словно он только что меня отравил.

— Никогда больше не прикасайтесь ко мне, милорд! — гневно восклицаю я. — Мне не хочется сдирать кожу, сгноённую вашим прикосновением.

Я испускаю злобный оскал, указывая подбородком на его рубашку.

— И я сожалею, что когда-то запачкала свои руки о вашу.

В то же мгновение его дядя исчезает, уступая мне место. Боль в его глазах настолько сильна, что сражает меня наповал, убивает моё дыхание. Но я держусь, я должна.

— Я больше не голодна. Ваше присутствие вызывает у меня тошноту, я предпочту удалиться. Хорошего дня, милорд. Развлекайтесь с другими жертвами.

Не задерживаясь на нашей муке, я поворачиваюсь к нему спиной и бросаюсь в коридор. Мои сдавленные рыдания эхом разносятся по стенам.

Встревоженная моими слезами, Сара бежит ко мне.

— Мы уходим.

— Но, мадемуазель...

— Мы уходим!

— Да... да, мадемуазель. Подождите, ваше пальто, оно...

— Неважно!

Презрев её протесты, я спешу к двери, распахиваю её и ныряю, затаив дыхание, в это утро, верное лондонской погоде.

Дождь обрушивается на меня. Моё мокрое платье утяжеляет мои движения, волосы размокают, зубы стучат от холода, но я продолжаю идти. Каждый шаг, уводящий меня от него, — это шаг к моему исцелению, ещё один шаг в моём безумии.

Предпочла бы ты снова терпеть его жестокость?

Да. И это делает меня столь же безумной, как и он.

Сара бежит позади, пытаясь накрыть меня зонтом, но я не хочу его. Умереть от простуды было бы самой сладкой кончиной.

— ЭМИЛИЯ!

Могучий крик Дориана разрезает капли дождя, достигая меня. Я поднимаю подол платья и ускоряю шаг.

Дойдя до экипажа, я бросаюсь к фиакру, но этот предатель-великан уже преграждает мне вход в карету.

— Простите, мадемуазель Эмилия, — хнычет Уинстон. — Он сказал, это для вашего же блага.

Я вслух проклинаю его глупость и поспешно огибаю карету, направляясь к выходу из поместья. К счастью, ворота открыты, и я выхожу на улицу, промокшая до нитки, Сара по пятам.

Мои слёзы смешиваются с ливнем, вода проникает в мои лёгкие. Я задыхаюсь, пытаясь убежать от него, хотя хотела бы всё ещё дышать рядом с ним.

— Эмилия! Хватит, ты слышишь меня?

Его гнев приближается. Я слышу, как он кричит моё имя и приказывает мне остановиться. Он всё ещё не понял, что только его извинения могут заставить меня отступить.

Внезапно, когда я наконец ощущаю его присутствие, я сталкиваюсь с другим. Я тотчас поднимаю глаза и встречаю добрые изумруды Тобиаса.

— Я приехал к вашему кузену, но смотрю я предпочитаю вас, Эмилия.

Его очаровательная улыбка исчезает, сменяясь беспокойством, когда он видит моё платье и моё мокрое лицо.

— Эмилия? Что случилось? Почему вы в таком состоянии?

— Я...

— Эмилия! Kom tilbage!48

При звуке этого языка, лижущего мою спину, мой язык немеет. Моё тело каменеет, словно отказываясь двигаться без своей половины. Мой разум уже скачет прочь, пытаясь ускользнуть от него.

— Умоляю вас, — шепчу я Тобиасу сломленным голосом. — Я не хочу его видеть. Уведите его. Пожалуйста, уведите его.

Встревоженный моим испуганным взглядом, американец без слов снимает пиджак и накидывает мне на плечи. Его тёплые руки ложатся на мои ледяные щёки, даря мне то утешение, которое до сих пор мог дать лишь один-единственный человек.

— Я займусь этим, не бойтесь. Я обожаю помогать женщинам в беде.

Его шутливый тон вырывает у меня благодарную улыбку.

— Спасибо, — выдыхаю я.

— Эмилия!

Пальцы Тобиаса покидают мою кожу. Он подмигивает мне ободряюще и встаёт за моей спиной, его мощная фигура становится барьером между графом и мной.

Дрожащей рукой я запахиваю на себе пиджак и закрываю глаза, воображая красоту Дориана, истерзанного дождём. Я ликовала бы, зная, что его ждёт пневмония, если бы не мечтала слизать капли воды, осмелившиеся осквернить его кожу. Моя любовь к нему сделала меня безумной. Возможно, моя дружба с Тобиасом вернёт меня к рассудку.

— Прочь с дороги, Майерс, — шипит змей, — или вы пожалеете, будьте уверены.

— Леди, кажется, не желает этого, милорд. И я начинаю понимать почему.

Одно тело бросается влево от меня, другое перехватывает его.

— Вы не прикоснётесь к ней, милорд.

Дориан усмехается.

— Кто сказал, что я уже не сделал этого?

Тобиас на мгновение застывает в замешательстве, а затем берёт себя в руки.

— Неважно, раз она, похоже, больше этого не хочет.

— Об этом только мне судить. Прочь! Emilia, vend dig om og se på mig!49

Я вцепляюсь в ткань, пока двое мужчин, вероятно, сражаются взглядами.