Запыхавшись, он приподнимается на локтях с отсутствующим видом, необычный блеск в его насытившихся глазах. Его брови слегка хмурятся, когда он смотрит на моё сияющее лицо. Он вглядывается в мои алые губы, задумчивый, давая мне время заметить сомнение, колебание и, наконец, страдание в его глазах, снова становящихся жертвами его безумия.

Я открываю рот, надеясь рассеять его своим разумом, однако моя улыбка уже угасает в жестокой улыбке зверя.

Нет. Молю, всё, что угодно, только не это. Оставь мне его. Я должна сказать ему, но ты не послушаешь меня. Ты…

— Надеюсь, тебе понравилось, — отвечает она мне бесчеловечным оскалом. — Потому что больше никогда ты не будешь иметь меня внутри себя.

Его выплюнутые слова — как лезвия, заставляющие моё сердце истекать кровью. Та кровь, которую его страсть воскресила, вытекает из раны, нанесённой его вернувшимся холодом.

— Дориан, — стону я. — Нет, прошу тебя. Прошу, не делай этого.

Он усмехается и покидает кровать. Его лёгкий силуэт хищника направляется к шкафу, в то время как я прикрываю свою наготу дрожащей рукой. Через несколько секунд муки он возвращается и без изящества швыряет мне в лицо одну из своих рубашек, массируя виски.

Его дядя. Это не он, Эмилия.

Нет, это не он. Однако яд, выплюнутый им, — его собственный.

— Оденься в это, — шипит он. — Я не хочу, чтобы слуги видели тебя такой. Я дорожу своей репутацией человека со вкусом.

Боль заставляет меня умолять о пощаде, которой, как я знаю, нет у зверя. Мои пальцы вцепляются в волосы, вырывая из моей головы его безумие, ставшее моим.

— Дориан…

Отвращение в его взгляде палача становится петлёй на моей шее.

— Я тебя предупреждал, Эмилия. Одна ночь, ни одной больше. Возвращайся в свою комнату и мечтай об этом воспоминании в своих простынях новой женщины.

Ярость овладевает мной. Моя ненависть пожирает мою любовь.

— Есть воспоминания, которые заслуживают быть забытыми!

Он наклоняет голову, касаясь своих кровавых губ.

— В таком случае, хочешь, я попрошу Сару приготовить тебе чай?

Рыдания заливают моё горло, мешая дышать. Я задыхаюсь, он душит меня. Это кошмар. Разбудите меня, молю вас! Вырвите меня из этого проклятого сна!

Я закрываю веки, открываю их, видя, что его демоническая аура всё ещё здесь, ликующая от моих страданий.

— Я не понимаю… Дориан, объясните мне.

Он вздыхает, раздражённый.

— Нечего понимать, min sommerfugl. Я хотел твоего тела, я его получил, и оно мне уже наскучило. Такова жизнь, ты ничего не можешь с этим поделать. Ни одно тело не способно соответствовать моему желанию.

— Но вы… вы кончили, — робко протестую я.

Он разражается сатанинским смехом.

— Как с Томасом. Как с Оскаром. Должен ли я перечислить тебе все свои оргазмы, чтобы ты чувствовала себя менее исключительной?

Я застываю в изумлении, поглощённая слезами. Постепенно мой гнев выходит наружу, ненасытный.

Разрушительный.

Я с яростью отбрасываю простыню, поспешно натягиваю его рубашку и хватаю танто под его довольными взглядами. Не в силах больше смотреть на него, я отвожу взгляд и бросаюсь прочь. Болезненные спазмы пронзают моё тело, уже истерзанное его отсутствием.

Моя убийственная рука с силой сжимает рукоять. Я открываю дверь, собираясь бежать в свою комнату, когда моё достоинство решает оставить за собой последнее слово.

Глубоко вздохнув, я оборачиваюсь, чтобы встретиться лицом со своей величайшей потерей. С той, что уничтожит меня. Жестокость Девелтона была ничем по сравнению с жестокостью этого человека. Эта родственная душа, ставшая незнакомцем. Этот незнакомец, снова ставший моим врагом.

«Это никогда не было вопросом смелости, Дориан.»

Нет, это всегда было вопросом вашей трусости.

Мой яростный и скорбный голос разносится в темноте.

— Если это было вашим намерением, тогда мои поздравления! Я ненавижу вас, милорд! Я презираю вас настолько, что никогда не подарю вам пощады своего лезвия. Можете вскрыть себе вены. Можете сгнить от сифилиса или сдохнуть в сумасшедшем доме, мне всё равно! Отныне для меня вы не существуете.

В ярости я швыряю танто к его ногам.

— Заберите его, Дориан, и перережьте им свою жестокую глотку! Я уверена, ваша мать оценила бы такой жест.

Я провоцирую его злым смехом.

— Достаточно ли я эмансипирована для вас теперь, милорд?

Зверь вздрагивает, человек издаёт предсмертный хрип. Дориан моргает, обезумевший и изгнанный. Его глаза, изъеденные чувством вины, умоляют меня остаться, но существо внутри него снова завладевает им, чтобы преследовать меня своей свирепостью.

— ЭМИЛИЯ!

Он приближается, его клыки готовы снова вонзиться в мою плоть, однако его жертва предпочитает повернуться к нему спиной.

— Эмилия, вернись. Эмилия…

Оглохшая к его переменчивому безумию, я бросаюсь в коридор под звук его шагов и сбегаю в свою комнату, где захлопываю за собой дверь. Проходит вечность, бесконечность, в течение которой я вглядываюсь в чёрное дерево двери, ожидая стука. Извинений. Объятий. Но ничто не царапает мою дверь, будь то ноготь или коготь.

Сбивчиво дыша, я вглядываюсь в свою колеблющуюся тень в пламени канделябра, словно он может вынырнуть из неё и обнять меня. Но его больше нет. И я ненавижу его.

Я ненавижу его до смерти, я люблю его до гроба.

Боль невыносима. Она пожирает мои внутренности, опустошает мышцы, разъедает кожу. Мой живот скручивает, он уничтожает мои органы. Он пожирает пустоту. Эту пустоту, которую он мне оставил, эту бездну, с которой я теперь должна выживать.

Родственная душа, противоположная душа.

Моя гнилая половина ушла, но моя заражена.

Моя грудная клетка разрывается, обнажая моё живое сердце. Это проклятое сердце, которое всё ещё бьётся для него и отказывается остановиться ради меня. Я вонзаю ногти, раздираю грудь, чтобы рассечь аорту, разорвать вены и вырвать его из клетки, но у меня не получается. У меня не получается.

Боже, как мне больно! Я хочу умереть. Я хочу, чтобы всё прекратилось. Его отсутствие уже хуже любой смерти.

Я чувствую его присутствие внизу, моя плоть, обожжённая его вторжением, кричит мне, что он всё ещё здесь. Во мне. Где он?

Я хочу его. Я хочу его. Я хочу его!

И мой взгляд падает на мои промежности, где его семя смешивается с моей кровью. Как они могут соединяться, когда его больше нет? Когда он больше не прикоснётся ко мне? Я царапаю свою белую кожу, пропитанную его запахом, я царапаю и царапаю, пока не вижу только красное. Двое любовников стекают по моему бедру. Я загипнотизирована их бегом. Оцепенелая от ощущений, которые он пробуждает на моей коже.

Во мне.

Его вздохи, его ласки, его язык. Его слова. Его ложь.

Моё тело переживает мою первую ночь. Мой труп умирает от нашей последней.

Капля его спермы падает на паркет. Капля моей крови смешивается с ней. И тогда раздаётся ужасающий вопль, сотрясающий стены. Моя трахея разрывается, голосовые связки обрываются.

Этот вопль — мой.

Я падаю, колени ударяются об пол. Я бью по нему до раздробленных рук, я колочу его до переломанных костей. Неважно, ведь он больше не прижмёт их к матрасу. Кровь течёт из моих костяшек, принося свою жертву семени Дориана.

Неважно. Неважно. Неважно.

Моей любви больше нет. Он не хочет меня. Я могу сдохнуть. Я могу исчезнуть. Моя жизнь отвергла меня, она больше не хочет меня. Моё всё. Нет, он больше не всё. А я — кто я?

Ты как он, Эмилия. КАК ОН!

Я кричу, я падаю на бок, голова ударяется о дерево. Неважно. Зачем столько нежности, если не для того, чтобы предложить мне свою ярость?

Если бы он изнасиловал меня, я бы его убила. Он приласкал меня, и я убиваю себя.

— Мадемуазель? О нет, мадемуазель!

Нежные руки помогают мне сесть. Его руки? Нет, его руки — только боль.

Сара плачет вместе со мной, видя мои слёзы.

Сара кричит вместе со мной, видя мои бёдра.

Она прижимает меня к себе, её пальцы гладят мои волосы. Она говорит, что всё будет хорошо. Что я оправлюсь. Что он может гореть в Аду.