О, как же я уважаю его, Эмилия. Я даже собираюсь проявить благочестие во рту Томаса.

Перспектива излить свои почести на его тонкие губы должна была бы восхищать меня, однако мой член, кажется, не желает проявлять терпимость. Итак, как и в каждом соитии, я фантазирую о распростёртом теле своей ученицы на этих грязных простынях, которые моё похотливое воображение превращает в чёрные шёлковые простыни. Моё безумие рисует её изгибы, истомлённые моими ласками, её анатомия чувственной женщины накладывается на мужской член, стоящий передо мной.

Я тотчас закрываю веки, чтобы усовершенствовать этот восхитительно эротический сон. Её нежно-сладкий аромат ложится в уголки моих губ, жадных его вкусить. Я провожу по ним жадным языком, чтобы собрать этот сладкий нектар, но никакой вкус не приходит насытить мои вкусовые рецепторы.

«Какая ирония, милорд!»

С рыком, сочащимся разочарованием, я открываю глаза и проституирую свою полупрозрачную синеву в гниющем янтаре Томаса. Искушение очиститься в ясности взгляда Эмилии никогда не казалось мне столь насущным.

Мой друг детства хмурится при виде моей бесстрастности, но не позволяет себе ослабеть в своей глубинной потребности удовлетворить меня. Той, которую я в нём пробудил. Той, которую я теперь готов уничтожить.

Внезапно он падает на колени и твёрдой рукой направляет мой инертный член в свой рот. Я смотрю, как он покачивает бёдрами, стимулируя меня. Его щёки втягиваются, ускоряя темп в надежде раздуть угли моего желания.

Догадывается ли он, что они уже превратились в пепел?

Я поднимаю скучающий взгляд к потрескавшемуся потолку, исследуя его трещины в надежде замуровать в них свои сомнения, заделать их высокомерием. Однако моё безумие, похоже, на этот раз не желает с этим мириться.

«…а не к своему собственному».

Правда, я всегда использовал эту оболочку, чтобы осуществлять свою манипуляцию. «Заботы» герцога Девелтона оставили мне лишь пустую тушу, поэтому мне всегда казалось логичным вставлять её в подобные ей, изъеденные тем же упадком. Было время, когда я даже верил, что однажды заполню её отвращением и страданиями. Сожаление, отвращение, это удовольствие, которое я заставлял себя испытывать — будь то во влагалище шлюхи или в заднице содомита. И всегда подавляя оргазм.

Мой дядя научил меня до крови использовать эту броню, выкованную насилием и жестокостью, уверяя, что никого не заинтересует мужчина, замурованный внутри. Однако восемнадцатилетняя девушка пробила её своими словами и улыбками, чтобы добраться до него.

Эмилия…

Ты права, моя бабочка, я не более чем труп, отданный во власть порока и разврата. Отброс, которым увлекаются на время одного толчка бёдрами, прежде чем бросить в болото забвения. Когда-то разврат казался мне логичным продолжением моего падения. Отдавать свой член первому встречному — часть моего проклятия. Моё тело было ничем, и вот я готов сделать его твоим всем.

Ты научила меня, что, возможно… Да, возможно, моя душа, какой бы падшей она ни была, всё же может вернуться в эту кожу, осквернённую столькими годами мрака.

Я попробую, моя бабочка. Я вырву из его трупа то, что он унёс с собой в могилу. Я отвоюю то, что принадлежит мне, и, возможно, тогда ты однажды захочешь его. Возможно, ты даже сможешь научить меня тому уважению, которого, по твоему мнению, я заслуживаю, когда я — лишь бесчестие.

Мои сомнения теряются на угловатых чертах моего узурпатора. Его лоб хмурится, когда он понимает, что ему не удаётся заставить меня кончить. И впервые в моём существовании я вижу его таким, какой он есть на самом деле. Таким, какие они все. Суккубы и инкубы, вышедшие из моих детских кошмаров. Созданные этим чудовищем, призванные моей потребностью в искуплении.

Какую же вину я совершил, если не то, что сознательно впустил их во взрослую жизнь, чтобы они овладели мной?

Тошнота внезапно овладевает моими внутренностями, терзаемыми моим прошлым. Отвращение к себе наполняет мой рот кислым комком сожалений.

Я хочу изгнать их, я хочу избавиться от них. Они слишком долго правили моим королевством, и пора этому положить конец. Я поднимаю правую руку на уровень глаз, вглядываясь в линии, начертанные на моей ладони — линии моей распутной жизни.

Да, эта оболочка — профана, объектная, но она моя. И я больше никому не позволю её осквернять.

Внезапно лёгкий ветерок касается моей шеи, облегчая мои муки своей воздушной безмятежностью. Голос — столь же женственный, сколь и знакомый — проникает в мой успокоенный разум.

Нежный. Честный. Освобождающий.

— Наконец-то, min bror21 . Наконец-то.

Резким движением я освобождаю свой член из его клетки из плоти и пристально вглядываюсь в квартиру в поисках её; моё дыхание так же слабо, как и моя надежда когда-нибудь снова её увидеть.

— Элизе?

— Очаровательно, Дориан, — рычит Томас у моих ног. — Рада узнать, что ты думаешь о своей сестре, пока я делаю тебе минет.

Я опускаю взгляд на его отвратительную покорность. Его наивность вызывает у меня желание вырвать на пол эту любовь, которая сочится из его глаз побитого щенка, покинутого хозяином.

Если бы это была она… Нет, она никогда не испытает ко мне ничего подобного. Её почитание меня будет ограничиваться её ненавистью. Ничем иным.

Невыносимая мигрень овладевает моими висками, знаменуя возвращение моего покойного угнетателя, чей вопль хлещет мой череп в муках.

— Ничего, потому что ты ничто, min dreng22 . Ничто. Ничто. Ничто. Ничто. Ничто. Ничто…

— Остановитесь, умоляю вас, min farbror!23

— Хочешь быть её всем?

— Я им уже являюсь.

— Телом и душой?

— Нет.

— Тогда я повторяю свой вопрос, min dreng. Хочешь быть её всем?

— Да.

— Тогда убирайся отсюда!

Я разражаюсь громоподобным дьявольским смехом, вызывая проблеск понимания у моего самого давнего слуги.

Не утруждая себя задержкой на его зарождающейся скорби, я поворачиваюсь к нему спиной и быстро одеваюсь. Его жалобный шёпот лишь укрепляет мою волю прекратить этот унылый фарс.

— Дориан…

Наконец одевшись, я направляю свою горделивую осанку к нему, коварный оскал на моих властных губах.

— Это был последний раз, когда ты мог касаться меня таким образом. Надеюсь, ты будешь мне за это благодарен в своих расследованиях.

Его мощный подбородок дрожит от его слабости.

— Я… Я не понимаю, у нас было…

— Сделка? Пакт? Ну полно, Томас. Правила устанавливаю я, так что довольствуйся тем, чтобы молча следовать им. Я позволил тебе повеселиться, теперь моя очередь.

— Что это значит?

Я сокращаю расстояние между нами и выплёвываю своё разочарование в его искажённое болью лицо.

— Что я больше никогда не разделю с тобой постель.

— Дориан, — стонет он. — Нет… Умоляю тебя!

— Ради бога, Томас, не устраивай сцен! Оставь это женщинам и будь достоин в своих страданиях.

Гнев вторгается в его безвкусный рот.

— Это из-за неё?

— Что я больше не хочу твоего тела?

— Что ты хочешь её?

Я застываю при безмолвном упоминании этого имени, которое становится моей одержимостью. Да, я хочу её. Я даже не думаю больше ни о чём другом. Все эти годы, проведённые рядом с ней, не смогли утолить мою жажду по ней. Я хочу пить её, я хочу опьяняться ею до потери того немногого рассудка, что у меня остался. Умеренность больше не вариант в моей голове, преследуемой её присутствием. Если я хочу стать воздержанным, я должен стать пьяницей, чтобы обрести трезвость. Положить её в свою постель будет первым шагом к моему отречению. Она покинет мой разум в тот момент, когда я покину её тело.

Первое и последнее, которое я намерен прославить всей своей проклятой душой.

— Это не твоё дело, — шиплю я.

Он вонзает гневный указательный палец в мою грудь.

— Я имею на это право, Дориан! — мычит он.

Не в силах больше выносить его заразное прикосновение, я хватаю его палец, выкручиваю, пока его обладатель не начинает визжать, и с силой отпускаю.