Удар грома раздаётся в её безмятежном небе. Ненависть чернит её зрачки, прорывается наружу на её возмущённом языке.

— Вы меня не получили, милорд. Вы меня украли.

— Разве это не одно и то же?

— Нельзя обладать тем, что срезаешь своим лезвием. Я, как и все эти тела, которые вы разделываете, Дориан. Я вас забавляю, я вас бешу, я могу иногда казаться привлекательной в ваших глазах, но я вам не принадлежу. Никогда.

Мои пальцы невольно сжимаются на скальпеле.

— Неважно, — отрезаю я. — У меня уже есть твоя душа, твоё тело может подождать ещё немного.

— Неужели вы хоть что-то из того, что я сказала, услышали, Дориан?

— Не могу сказать, min sommerfugl. Мои голоса кричат громче, чем твоя ложь.

Она яростно кусает свою нижнюю губу. Ту, чей вкус я часто люблю угадывать с того предвкушения на моём большом пальце в этой проклятой клетке.

— Ещё не поздно, min dreng14 . Убей её. Единственный вкус, который твой язык когда-либо сможет смаковать, — это вкус её крови. Ничего другого.

Заметив мой хищный оскал, Эмилия поднимает к небу свои раздражённые глаза.

— Не могли бы вы сказать своему дяде, чтобы он ещё немного сдержал свои убийственные порывы по отношению ко мне, милорд? У нас здесь есть пациент, который был бы более чем рад оценить их вместо меня.

— Ты боишься, что я решу его послушать?

— Нет, поскольку вы уже доказали обратное. Я просто чувствую себя сегодня вечером в щедром настроении.

Разумеется, я никогда не совершал преступлений против её особы. Кроме того, что произойдёт между моими простынями. Это злодеяние было бы самым тяжким из моих грехов на этой земле.

Однако я с каждым днём всё больше жажду его совершить, чтобы покаяться в той слабости, которую она не перестаёт во мне пробуждать.

Одна ночь. Один толчок. Один крик.

И мы могли бы снова стать такими же врагами, как в первый день.

Я проникну в неё так же, как она проникнет в меня своим танто. Она проведёт остаток своей жизни, ненавидя меня, я закончу свою в гробу. Эта радостная перспектива лижет мои чресла своим соблазнительным пламенем.

Я прочищаю горло, но мой пещерный голос сочится этим гнусным желанием.

— Я бы не простил себе испортить такой альтруизм, Эмилия. Давай продолжим наш танец, хорошо?

— Я предоставляю вам вести его, Дориан. Как всегда.

— Неужели наш дуэт тебя не радует?

— Соло было бы приятнее.

Я издаю горловой смех, затем мой мозг, теперь освободившийся от мигрени, возвращается к своей человеческой вивисекции.

Тогда начинается балет смерти странной красоты. Макабрическая хореография, состоящая из передачи инструментов, безмолвного обмена и молчаливых одобрений. Эти целые дни и ночи тренировок вместе лишь укрепили нашу порочную привязанность. Выговоры, которые я тогда делал, в конце концов привели к этому доверию, к которому я так стремился. Её бунтующая юность уступает место женщине, дисциплинированной в работе, непокорной в обществе. Женщине, чей разум никогда не позволит овладеть собой эмоциям, если уж не может перестать их испытывать.

Однако моё учительское сердце трескается от гордости за её завещание в брюках. То, которое я оставлю бродить в одиночестве по этому миру, моя тень навеки затаится в её тени.

Мой шедевр. Моё потомство. Мой отпрыск, вырванный из этой бесплодной жизни. Точка в конце этой проклятой линии.

Она не моя кровь, но это не помешает ей пролить мою. Да, вы ошибаетесь, мой дядя. Я не мог мечтать о лучшей ученице.

Наконец получив вторую локтевую кость, я собираюсь позволить ей зашить мою музыкальную лавочку, когда её порывистый голос напевает мне в ухо.

— Нет, милорд. На этот раз мы сделаем его вместе.

— Разве ты мне не доверяешь?

— О да, разумеется.

Её взгляд становится ледяным.

— Доверие к тому, чтобы вы всё испортили, снова.

— Правда, его плечевая кость казалась мне более подходящей. Возможно, у меня будет время для другой…

— Нет, Дориан, — сухо перебивает она меня. — У меня недостаточно яда. А ваше время — ваше самое драгоценное достояние, не забывайте.

— Как я могу, когда его так приятно созерцать?

Она краснеет, я быстро отворачиваюсь от неё. Жалобная литания распространяет свои горькие соли на мои раны, открытые её очаровательной улыбкой.

Слабость, не более. Её кровь, не более.

Не более. Не более. Она не будет ничем иным.

— Она не может быть ничем иным, min dreng, поскольку она уже всё. А ты уже ничто.

Я прогоняю непрошеного гостя кивком, затем снова принимаюсь за изготовление. С помощью Эмилии мы вместе высверливаем отверстия в нашем блаженном инструменте, по очереди дуя в него, чтобы оценить звучание. Тщательно следя за тем, чтобы не прикасаться губами к следу другого.

Закончив, я с торжеством поднимаю эту ужасную и совершенную коллаборацию.

— Видишь, min sommerfugl, вдвоём мы можем издать звук, достойный низвергнуть Люцифера.

— И кто из нас двоих займёт его место?

— Я, разумеется. Однако ты сможешь усесться ко мне на колени, чтобы править вместе со мной.

Она усмехается злым тембром.

— Я предпочла бы ампутировать их вам и усесться на трон в одиночку.

— Тебе было бы скучно без меня.

— Поправка, милорд. Мне было бы скучно без вашего юмора. И поверьте, мне уже достаточно тяжко себе в этом признаться.

— Не могу не согласиться, Эмилия.

Её потерянный взгляд вонзается в мой в поисках ответа, похороненного в каком-нибудь клочке человечности. Копай, и копай дальше. Ты не найдёшь его, моя бабочка.

Однако часть меня, которую я презираю, безмолвно умоляет её неустанно продолжать свои поиски.

— Как мы его закончим, милорд? Хотите, я перережу ему артерии?

Я мысленно простираюсь ниц перед моей золотоволосой Персефоной. Без сомнения, её посвящение завершено. Моя воспитанница теперь готова к своему третьему и последнему уроку.

Покашливая смехом одновременно Сатира и Аида, я исследую логово Фоя в поисках его смерти.

Внезапно мой садизм замечает пикантную иронию.

— О, но что я вижу? — ликую я, приближаясь к своей цели. — Доска факира15 …

Я поворачиваюсь к облегчённой версии Дугласа Фоя.

— Знаете ли вы, как я всегда мечтал опробовать одну из них?

— Не лишайте себя этого удовольствия, — иронизирует моя ночная бабочка.

— Ты знаешь, на что я готов пойти, чтобы удовлетворить тебя, min sommerfugl. К сожалению, принц на горошине, которым я являюсь, не может вынести такого оскорбления.

Она вздыхает.

— Вы собираетесь положить его на неё?

— В самом деле. Так мы могли бы увидеть, за сколько времени он на неё насадится.

— Вы и ваша любовь к наукам, — хихикает она.

— Самая чистая и самая праведная из всех. Уинстон?

Голова великана тотчас появляется в дверном проёме.

— Да, милорд?

— Помести нашего хозяина на доску факира, пожалуйста.

— Факира?

— Ту, что с гвоздями.

— Ах, да, понимаю, милорд.

Титан повинуется со всей своей высочайшей ленью. Когда доска наконец на полу, он поднимает обездвиженное тело нашей жертвы и собирается опустить его сверху.

— Нет, тупица! — рявкаю я. — Как ты хочешь, чтобы я мог провести этот эксперимент, если ты насаживаешь его как цыплёнка? Опусти его с деликатностью. Ты вообще знаешь, что означает это слово?

— Да. Простите, милорд.

Мой яростный вздох тонет в смехе Эмилии. Моя маленькая озорница получает больше, чем следовало бы, удовольствия, наблюдая, как её протеже сдирает мои нервы. Я кусаю щёки, пытаясь сдержать коварное эхо нашего взаимопонимания.

Наконец установленный, труп, на волосок от финала, погружается на острые гвозди. Я опускаюсь на колени, чтобы оценить детали моего эксперимента. Свежая кровь капает на стержни, орошая тем самым засохшую кровь индийских слуг.

— Эфир палача, тонущий в эфире его жертв. Восхитительно, не правда ли?

— Зловещая поэзия, Дориан.

Я вглядываюсь в малейшие следы низости на её очаровательном лице, но в этот раз ничто не пятнает её обезоруживающие добросовестные слова. Как и во время операции, её расширенные зрачки остаются загипнотизированными этим зрелищем, наслаждаясь верой, которую она ещё не осмеливается провозгласить вслух. Однако крещение близко, моя дорогая и драгоценная соратница. Скоро мы будем купаться с тобой в одной крови.