— Не хотите ли подержать мою дочь на руках, милорд?

— Нет, спасибо, моя дорогая, — отвечает он, следя коварным глазом за моей реакцией. — Какими бы очаровательными они ни были, миниатюрные женщины меня не интересуют.

Чувствуя, как моё волнение растёт перед этим двусмысленным намёком, Эстер цепляется пухлыми ручками за мою шею.

— Взаимность, похоже, имеет место, Дориан, — парирую я поцелуем в её курносый носик. — Но ничего страшного, правда, мой маленький воробушек? Тётя Эмилия будет иметь тебя только для себя.

— Тебе так идёт, — вздыхает Джоанна.

— Что именно?

— Быть матерью. Ты когда-нибудь станешь замечательной матерью. Не так ли, милорд?

Его полупрозрачные глаза скользят эзотерическим взглядом по моим рукам, занятым ласками ребёнка, прежде чем ответить неумолимо-насмешливым тоном.

— Ребёнок не может родить другого ребёнка. Позвольте ей сначала немного повзрослеть, Джоанна.

— У нас всего год разницы, Дориан, — язвлю я.

Рептилия ликует от моего гнева.

— Я говорил не о возрасте,min sommerfugl . А о зрелости.

— Ваша не больше, чем у новорождённого.

При этих словах я наклоняюсь к Эстер и шепчу достаточно громко, чтобы этот демон услышал:

— Я солгала, моя крошка, ты гораздо зрелее его. Но никому не говори, договорились?

Она чирикает в знак вечной клятвы. Я затем осыпаю её пухлую щёчку воздушными поцелуями, мой жест пристально рассматривается удивительно смягчившимся выражением моего опекуна. Затем, возвращая свою обычную холодность, он поворачивается к своей служанке. Всякие следы мимолётной слабости исчезли в его величественной жёсткости.

— Ваш дорогой супруг просил меня передать вам, что он вас ждёт. Поэтому я распорядился подать фиакр.

— Вы слишком добры, милорд. Я сейчас.

— Могу ли я подержать её ещё немного? — лепечет она, протягивая руки.

— В самом деле, — отвечает он, пожимая плечами. Я, конечно, не так мил, как его мать, но…

Она протягивает руки, чтобы забрать своё потомство, я прижимаю её к себе чуть крепче.

— Хм, не знаю, — жеманничаю я. — Я могла бы соблазниться и оставить её.

— Поверь мне, — смеётся она, — ты вернёшь её мне после первой же смены пелёнок. У этой барышни, возможно, и есть зрелость, но с чистотой у неё пока проблемы.

— И вот я снова в игре, — ликует Дориан.

Я закатываю глаза и нехотя возвращаю ребёнка подруге, не преминув подарить последнюю лесть её очаровательной мордашке.

— Куда вы направляетесь? — с любопытством осведомляюсь я.

— К брадобрею. Энтони давно там не был. Не после того, как потерял своего друга Суини Тодда, упокой Господи его душу. Мне пришлось шантажировать его своими поцелуями, чтобы заставить сбрить эту ужасную бороду.

Я на мгновение напрягаюсь, моя непроизвольная реакция тотчас смягчается безмолвной угрозой Дориана. Перед смертью Суини Тодд попросил его ничего не рассказывать об их родстве с ней. И я тоже намерена уважать это. Это причинило бы ей слишком много страданий, а в этом особняке и так их достаточно.

— Я и не знала, что ты умеешь манипулировать, — шучу я.

— Брак, Эмилия. Лучшая сцена в мире, чтобы развить этот навык. Ты тоже когда-нибудь это узнаешь.

— О, моей кузине не нужно такое обручальное кольцо, моя дорогая Джоанна, — вмешивается граф. — Она уже преуспевает в этом искусстве, и самым изысканным образом.

Я поворачиваюсь к нему, набрасывая озорную улыбку.

— В самом деле, у меня был хороший учитель.

Его рот становится моим равным.

— Лучший из возможных.

— В таком случае, — продолжает Джоанна, — желаю тебе найти мужа, достойного тебя. В противном случае эта брачная сцена может оказаться для тебя весьма скучной.

Я касаюсь спинки Эстер, занятой тем, что она тиранит волосы своей матери. Хотя я и могу желать когда-нибудь выйти замуж и родить ребёнка, я, возможно, никогда не познаю счастья своей подруги. Птица и бабочка могут лететь вместе какое-то время, но там, где соловей парит в небесах, крылья последней всегда будут оставаться ближе к земле. Там, где ползает некая рептилия, занятая тем, что обвивается вокруг моего существования.

— Обещаю, что постараюсь найти его, где бы он ни обитал.

Карие глаза моей подруги совершают быстрый перелёт между мной и моим опекуном, прежде чем прищуриться от озорства.

— Кто знает, возможно, тебе не придётся ждать слишком долго?

Ошеломлённая, я сдерживаю себя, чтобы не сморщиться от этого отвратительного намёка, который тем не менее разливает свой мёд в моём горле, парализованном моим смятением. Разумеется, я испытываю более чем абсурдное желание и привязанность к этому мужчине, но стать его женой и родить ему детей…

Внезапно невыносимый жар разливается по комнате, ошпаривая мои непристойные фантазии. Породить жизнь из моей ненависти — нет, это было бы недопустимо.

Ещё бы ты её испытывала, Эмилия. Посмотри на него и осмелься признаться, что не чувствуешь ничего, кроме угасшего чувства.

Я тогда поднимаю голову на своего опекуна, чья сжатая челюсть приказывает реминисценциям моей ненависти. Похоже, разделить своё тело его отвращает меньше, чем жениться на моей жизни.

Я собираюсь прошипеть язвительное замечание, когда Джоанна поспешно встаёт.

— Я вас оставлю, пойду присоединюсь к своему бородатому мужу. Эмилия, милорд.

Она кланяется, прощаясь, и покидает комнату своей воздушной походкой. Спокойно мой опекун садится на её место, его длинные ноги скрещены перед ним, время от времени касаясь моих лодыжек, истомлённых этим неуместным прикосновением. Как он может одним прикосновением вызывать бурю столь же тонких, сколь и опустошительных эмоций в моей душе?

Вместо того чтобы уклоняться от этой близости, я ловлю себя на том, что незаметно задираю складки платья, чтобы предложить ему гораздо больше кожи, чем того требует простое плотское желание. Голодное отражение моего собственного аппетита сияет в его радужках, когда его нога постепенно поднимается по моей икре. Как сновидческое воспоминание о его уроке о жизненно важных точках.

Несмотря ни на что, нежность его жеста не достигает его рта, чья горечь превращает этот сладострастный пожар в пепел.

— О ком это она намекала? — осведомляется он охрипшим рыком.

— Простите, милорд?

Его желчь расширяет его улыбку.

— О каком потенциальном и злополучном муже она намекала?

В ответ на его злословие моё тело поспешно отодвигается на сиденье, удаляясь от его грубого тепла.

— Вас это не касается, Дориан, — возмущённо отбиваю я.

Нервный спазм углубляет его челюсть обиженной ямочкой. Странно, — думаю я. В конце концов, может быть, его отвращение было лишь следствием простого мужского соперничества? Нет, это гротескно. Это лишь та тщеславность, которая не может вынести никакой тени. Этот мужчина ничего ко мне не чувствует, кроме болезненной собственнической жилки по отношению к руке, держащей танто. Остальная часть женщины, которой я являюсь, его не волнует.

— Решительно, — наконец вздыхает он. — Наша зрелость прекрасно сочетается.

— Моя более развита.

— Само собой разумеется.

После долгих минут удушающего молчания, когда мы пожираем друг друга взглядами, он протягивает свои изящные пальцы к чайнику, собираясь налить себе напиток.

— О, нет, милорд, — быстро прерываю я его. — Этот не ваш. Он только для взрослых.

Он поднимает двусмысленную бровь.

— Однако ты его пила, кажется.

Я ворчу на своё раздражение под его насмешливым смехом и обращаюсь к служанке гневным голосом, не сводя глаз с грубияна.

— Милли?

— Да, мадемуазель?

— Принеси милорду его чай, пожалуйста.

— Да, мадемуазель.

Чашка с сиропообразным ароматом появляется на маленьком столике, разделяющем нас. Как ребёнок в Рождество, Дориан потирает руки от радости, прежде чем вдохнуть зловещий нектар.

— Я не узнаю аромат, — радостно заявляет он.

— Ваша смерть от этого будет лишь слаще.