Он уже в тебе. Позволь ему пожирать тебя, чем ты рискуешь?

Своей душой.

О, ну полно, Эмилия. Он уже владеет ею.

При этой кричащей правде мои пальцы начинают дрожать на стали. Моё сердце безумствует, убеждённое, что знает решение моей проблемы: мне достаточно было бы положить скальпель и убежать. Дориан не станет меня преследовать, но его разочарование, напротив, будет вечно преследовать мои сны.

Я прижимаю руку к своей груди, сдавленной корсетом под рубашкой, мокрой от мрачного предчувствия, отчаянно желая освободиться от него. Нет, — приказываю я себе нехотя, — я не могу этого сделать, я ещё не готова. Если я хочу начать свой третий и последний урок, чтобы затем получить возможность даровать себе единственный благородный орган его особы, необходимо, чтобы я была способна рассечь анонимное тело.

Прежде чем уничтожить то, что сейчас занято тем, чтобы соответствовать моим изгибам.

— Дыши, Эмилия, — шепчет он мне на ухо, прижимая к своей твёрдой груди. — Палач не может проявлять снисхождение к своему повешенному. Представь, сколько было бы вывихов шейных позвонков, если бы это было так.

Я нервно смеюсь, когда он оставляет крепкий поцелуй на моей шее. Страстные конвульсии, вызванные этим, могли бы почти заставить меня выронить лезвие. Нет, — думаю я, — я ещё не готова сопротивляться ему.

— А если я не справлюсь? — задыхаюсь я.

— Тогда я уложу тебя на его место, — отвечает он с пугающей сладострастностью. — И это будет не для того, чтобы доставить тебе то удовольствие, которого ты так жаждешь.

Он томно гладит мою правую руку.

— Я уверен, что из твоей руки получился бы замечательный инструмент. Я уже слышу, как звучит её чувственная тональность. Слышишь ли ты её, min sommerfugl?

— В самом деле, — задыхаюсь я. — Однако она больше похожа на фанфару вашей смерти.

Его смех прожигает мою шею, прежде чем затихнуть. Когда он отстраняется, неумолимый холод овладевает мной.

— Заставь её зазвучать для меня, Эмилия. Я жажду обладать ею.

— Всё это мужское, — хлещет моё разочарование.

Угли его вожделения компенсируют мою потерю.

— Только от тебя зависит изменить его род.

Вырвавшись из его похотливого взгляда, я глубоко вдыхаю и снова беру скальпель. Удивительно, но мои пальцы уже не так сильно дрожат — знак того, что я наконец готова приступить к нашей композиции. Глаза убийцы умоляют меня отпустить его или сократить его грядущие страдания.

К сожалению для него, моё милосердие, кажется, рассеялось в моём неудержимом желании ампутировать дерзость губ Дориана.

Возрождённая этим спасительным приливом неприязни, я встаю над локтевым отростком8 и точным разрезом рассекаю его бледную кожу, спускаясь вдоль гребня его кости до его парализованной руки. Сосредоточенная на своей решимости преуспеть, мой разум становится таким же глухим, как этот подопытный.

Я не чувствую его болевых толчков, только удары моего усердия. Я не вижу его страха, только мои сладострастные, безмятежные пальцы. Я не слышу его страданий, только кровь, пульсирующую в моих блаженных висках.

Разве это не восхитительно, Эмилия? Этот контроль, эта свобода. Возьми её, она твоя.

Да, она моя. Но надолго ли, прежде чем сделает меня своей рабой?

На мгновение потрясённая, я прочищаю горло, чтобы опустошить свою чувствительность. Мой сдержанный ученический голос становится властным, чтобы поручить задание своему учителю.

— Расширитель Фарабефа9 , пожалуйста.

Едва заметное движение слева заставляет меня поднять голову к его восхищённому взгляду. Его руки, лежащие на инструменте, с флегмой раздвигают ткани, в отличие от его смеющегося рта.

— Как ни странно, я мог бы привыкнуть к этой власти, — мурлычет он.

Сосредоточенная на том, чтобы отслоить все мышцы, прикреплённые к задней поверхности локтевой кости, с помощью распатора, я на мгновение уклоняюсь от его неуместного намёка. Выполнив этот второй этап, я поднимаю руку нашей жертвы между нами, чтобы получить доступ к мышцам её передней поверхности.

На манер плотской решётки кабинки для голосования его верхняя конечность позволяет мне исповедовать свой грех похоти, не подпадая при этом под власть его сатанинской улыбки.

— Учитывая ваше ограниченное время, я советую вам не привыкать к этому, милорд. К тому же вы, кажется, не поклонник роли подчинённого.

— В самом деле. Я её ненавижу.

С терпением падшего ангела он ждёт, когда я соблаговолю закончить свой надрез, прежде чем опустить руку моего пациента.

— Тем не менее, — жеманничит он, — всё зависит от того, кто доминирует.

Я сильно краснею, помня, что его дерзкая игривость служит лишь для того, чтобы развеять пепел моей морали. В его ставшем своим безумии его непристойные речи позволяют ему убедиться, что я не собьюсь со своего кровавого пути, слишком занятая борьбой со своим постыдным влечением.

А если к тому же это гарантирует ему его развлечение…

Раздражённая, мои пальцы остаются твёрдыми на лезвии. Я осторожно перерезаю связки и собираюсь отделить капсулу, соединяющую плечевую кость и локтевую, когда моя сдержанность срывается с моих предательских губ.

— Сомневаюсь, что сержант Грэм является таковым.

— Капитан Грэм, прошу тебя, не забывай, что он повышен в звании. К тому же я намекал не на него, — отвечает он, промакивая вытекшую кровь компрессом.

В ответ на эту неуместную фантазию моё лезвие отклоняется от траектории, проделывая дыру в капсуле. Её суставная жидкость слегка разливается по моим одеревеневшим от гнева пальцам.

— Вы отвлекаете меня, милорд!

Он поднимает невинную бровь.

— Я?

Я выдыхаю свой гнев.

— Довольствуйтесь тем, что будете молча подавать мне инструменты. Имейте по крайней мере приличие проявлять ко мне уважение.

— Ты всегда его имела.

— Для моей работы, разумеется.

Его правая рука оставляет расширитель и прижимается к его уху.

— Хорошо ли я расслышал? Неужели ты только что употребила это слово, над которым прежде насмехалась?

Он отворачивает свою радость к Фою.

— Вы тоже слышали? Ах нет, простите, дорогой мой, я забыл, что вы лишены этого чувства.

— Слово «работа» подходит мне больше, — надменно произношу я. — Вы должны это знать.

Он заменяет расширитель Фарабефа на угловой расширитель, чтобы облегчить мне доступ, не преминув бросить на меня понимающий взгляд.

— О, но я охотно уступаю тебе его, min sommerfugl.

Побуждаемая отвратительным рефлексом, я созерцаю его изящные пальцы, затем постепенно поднимаю взгляд по его стройному телу.

— И это тоже я тебе уступаю, — усмехается он. — Хотя это скорее временная ссуда.

— Правда? Очень жаль, милорд. Видите ли, моё лезвие считает это лишь безвозвратным дарением.

— Если речь идёт только о твоём танто, меня это устраивает.

Я опускаю глаза, чтобы избежать его триумфа. Скальпелем я перерезаю кольцевую связку, соединяющую лучевую и локтевую кости, а также перепонку, соединяющую их вертикально, вооружившись на этот раз ножницами. Я уже на середине разреза, когда ниже раздаётся внезапный стон.

— Тсс, мистер Фой, — хихикая, велит ему мой опекун. — Дама просила тишины. Проявите немного уважения, хорошо?

Я заставляю себя подавить зарождающийся смех и продолжаю препарирование. Наконец, я заканчиваю, перерезая последние связки и капсулу, соединяющую запястье с локтевой костью. Лихорадочно дрожащими пальцами я осторожно отделяю локтевую кость. Окровавленная кость в моём распоряжении, я протягиваю её Дориану, чья детская радость превращается во взрослую игру извращенца.

— Держите, милорд, развлекитесь, пока я буду его зашивать.

Его пальцы нетерпеливо касаются его подарка, когда я отвожу его в качестве справедливого возмездия.

— Позаботьтесь о нём.

— Разумеется.

Я приближаю его, прежде чем повторить манёвр.

— Я настаиваю, милорд.

Совершенство его черт становится хмурым.

— Перестань дурачиться и отдай его мне! — рычит зверь.