Ёсихиро, стоявший чуть поодаль, скрестил руки на груди. Он наблюдал за этой сценой с выражением лица человека, который только что осознал, что впустил в свою крепость два троянских коня, обернутых в шелк и дерзость. Он видел, как Араками забавляется, и это раздражало его больше всего. Брат явно нашёл в этих женщинах идеальный инструмент, чтобы расшатать дисциплину клана.

— Довольно разговоров, — отрезал самурай, обрывая затянувшуюся паузу. — Сумико, подготовь им комнату. И проследи, чтобы еда была простой. Никаких изысков для тех, кто считает наш дом «местом для развлечений». Он сделал шаг вперед и, проходя мимо Аси, намеренно задел её плечом — не грубо, но ощутимо, демонстрируя своё превосходство и напоминая, кто здесь хозяин. — Идите за Сумико, — бросил он через плечо. — И помните: каждый ваш звук в коридорах этого крыла будет записан в счёт вашего долга перед кланом.

Сумико развернулась на каблуках с идеальной точностью и, не оборачиваясь, направилась вглубь поместья. Её спина была прямой, как стрела, и она не произнесла ни слова, давая понять: время светских бесед закончилось. Теперь начиналось время правил.

Ася не осталась в долгу, подставив «хозяину» подножку, и с гордым видом последовала за Сумико и Фукуи.

Мир на мгновение замер. Ёсихиро, не ожидавший такой вопиющей, почти детской дерзости, не успел среагировать. Его нога зацепилась за стопу блондинки, и он, сохранив какое-то невероятное, почти сверхъестественное равновесие, резко дернулся вперед, чтобы не рухнуть лицом в пыль. Самурай успел перегруппироваться и застыл в полуприседе, но этот короткий миг потери контроля был равен публичному унижению перед лицом всей гвардии и, что хуже всего, перед старшим братом.

Тишина, наступившая после этого, была такой густой, что её можно было резать ножом. Гвардейцы застыли, боясь даже дышать. Сумико остановилась, и её плечи едва заметно дрогнули — она даже не обернулась, но по её застывшей позе было понятно: она в ужасе от происходящего кощунства. Араками... Араками просто рухнул. Он буквально согнулся пополам, хватая ртом воздух, и разразился таким громким, захлебывающимся хохотом, что тот эхом разнесся по всему внутреннему двору.

— О боги! — прохрипел первый сын клана сквозь смех, вытирая слезы. — Ёси! Ты... ты только что был «повален» девчонкой! Я никогда... клянусь, я никогда не буду об этом забывать! Это лучший день в моей жизни!

Второй сын клана медленно выпрямился. Его лицо было бледным, а зеленые глаза горели таким холодным, концентрированным гневом, что воздух вокруг него, казалось, начал вибрировать. Он не закричал, не ударил. Он просто медленно повернул голову в сторону уходящей Аси.

— Ты... — его голос был тихим, как шелест стали по коже. — Ты только что подписала себе приговор на самую суровую диету в этом доме. Он посмотрел на Сумико. — Сумико. В их комнате... убери всё. Даже футоны. Пусть спят на голом дереве. И ложки... — он сделал паузу, и в его голосе прозвучало нечто зловещее. — Ложки им не нужны. Они будут есть руками!

- Да не вопрос! - Зашипела в ответ Ася, угрожающе подбоченясь. - Можешь сейчас же нас отправить в подвал с крысами. Мы и там выживем! Просто назло! Сам тогда разбирайся с тем хаосом, который и сотворяешь собственными руками! От нас больше ни слова не добьешься! Эй, где у вас тут подвал? – Морпех уже развернулась к застывшим стражникам.

- Нам, пожалуйста, тот, что с окошком на отвесную скалу. – Добавила, вздыхая Косуми, просто поддерживая подругу, у которой окончательно закончилось терпение.

Вот такие мы женщины: терпим, терпим, а потом хоп, и после простого задевания плечиком идем в полный разнос.

На мгновение во дворе воцарилась абсолютная, гробовая тишина. Даже Араками перестал смеяться, и его глаза расширились от удивления — он не ожидал, что девушки доведут конфликт до такого открытого бунта. Гвардейцы замерли, не зная, то ли им хвататься за оружие, то ли просто раствориться в воздухе, чтобы не стать свидетелями того, что сейчас произойдет. Ёсихиро стоял неподвижно. Его лицо превратилось в каменную маску, но в глубине его зеленых глаз бушевал настоящий шторм. Он привык к неповиновению врагов, к интригам брата, к предательству вассалов — но чтобы пленница, которую он привел в свой дом, сама требовала отправить её в подвал? Это было за гранью его понимания. Прошло пять секунд. Десять. Самурай медленно выдохнул, и его плечи, напряженные как стальные канаты, едва заметно опустились.

— Нет. Его голос прозвучал неожиданно тихо, почти спокойно. Он сделал шаг к Асе, и теперь в его взгляде не было гнева — только холодное, расчетливое уважение, смешанное с раздражением. — Вы не пойдете в подвал. Потому что в подвале вы умрете от голода и холода, и это станет моим поражением. Вы останетесь в комнате. С футонами. И с ложками. — второй сын клана скрестил руки на груди, и в его голосе прозвучала сталь. — Потому что я хочу видеть, как вы будете есть руками, глядя на эти ложки. Это будет моя маленькая победа. Он повернулся к Сумико и коротко кивнул. — Проводи их. Комната в западном крыле. Футоны (сворачиваемый матрац) и ложки вернуть. И проследи, чтобы им принесли горячую воду для ванны. — Он бросил короткий взгляд на блондинку. — Я не варвар, чтобы держать гостей в грязи. Даже таких шумных и наглых.

Араками, наблюдавший за этой сценой с нескрываемым восторгом, тихо присвистнул и покачал головой.

— Брат, ты меняешь свои принципы на глазах. Я начинаю верить в чудеса.

14.

Западное крыло, известное своей уединенностью и видом на закатное солнце, редко посещалось гостями. За легкой, бесшумно сдвигающейся «сёдзи» — раздвижной дверью из деревянного каркаса, обтянутого полупрозрачной бумагой — открывалась одна из комнат. Воздух здесь был свежим, но с едва уловимым ароматом старого кедра и рисовой соломы. Пол был устлан идеально подогнанными «татами», толстыми циновками, источающими тонкий, чуть сладковатый запах, который становился более заметным при каждом мягком шаге. Полы были отполированы до матового блеска, отражая рассеянный свет.

Стены комнаты являлись продолжением этой минималистичной элегантности. Помимо «сёдзи», ведущих наружу и внутрь, были и «фусума» — раздвижные двери, выполненные из плотной бумаги, на которых художник тушью искусно изобразил туманный горный пейзаж. Казалось, он уходил в бесконечную даль, создавая иллюзию глубины и простора даже в этой небольшой комнате. Через «сёдзи», выходящие на запад, проникал мягкий, оранжево-розовый свет, окрашивая «татами» в теплые тона и заставляя пылинки танцевать в воздухе.

В традиционной нише «токонома» — почетном месте в комнате — висел свиток с изящной каллиграфией. На нем кистью были начертаны три иероглифа: «Пустота, Дзен, Вечность». Под свитком, в простой, но безупречной керамической вазе, стояла одна-единственная ветка цветущей сакуры, её нежные белые лепестки только-только начинали раскрываться, обещая скорое пришествие весны. Рядом с вазой, на деревянном постаменте, лежала небольшая бронзовая курильница, из которой еще едва уловимо доносился аромат сандала.

Мебель была до неприличия проста: низкий лакированный столик из темного дерева, расположенный в центре комнаты, и две «дзабутона» — подушки для сидения, обтянутые плотным шелком нейтрального цвета. Ничего лишнего, ничто не отвлекало взгляда или мысли. Каждый предмет был тщательно выбран и размещен, чтобы способствовать покою и созерцанию.

Свет из тонких бумажных фонарей «андон», расположенных в углах, начинал мягко разгораться, отбрасывая причудливые тени на «фусума». Из-за «сёдзи», ведущих в сад, доносилось тихое журчание ручья и шелест листьев бамбука под легким вечерним ветерком.

Эта комната в западном крыле была не просто частью поместья. Это было место, где время замедляло свой ход, где суета внешнего мира не имела власти. Здесь, среди гармонии и простоты, человек мог найти покой, очистить свой разум и приготовиться к новым испытаниям или просто насладиться безмолвной красотой уходящего дня.