Из зеркала на нее смотрела очень красивая девушка в платье серебряного цвета без рукавов держащееся на груди до пола.

О том, почему не стоит смотреть в зеркала рано поутру или спросонья.

Хрустнула ветка. Не рядом. Шагах в трёх. И Орик замер, напрягся, готовый обернуться. И рука его потянулась к клинку, но Ликий покачал головой. Нет. Нельзя.

— Мне не ведомо, что произошло здесь, — продолжил он беседу, чтобы не вызвать подозрения у того, кто наблюдает за ними. — Но эхо случившегося и по сей день гремит над землёй.

Как лазутчик вовсе сумел подобраться?

И главное, как он и сейчас скрывается, если дар молчит? Тот самый дар, который некогда заставлял отца печально качать головой, ибо не досталось младшему сыну живого огня, но лишь странной силой чуять людей наградили его боги.

Знал бы он, до чего полезен этот дар.

— Я знаю, мастер-ата, — почти шёпотом произнёс Орик, и взгляд его метнулся влево.

Бесполезно. Ночной лес тёмен. В нём только зверь и чувствует себя привольно. Может, как раз зверь? Лось там или даже тур? С последним Ликию встретиться не хотелось бы, но уж лучше тур, чем человек.

— И что же? — он шевельнул пальцами, позволяя силе растечься.

И она, тронув невидимые нити сторожевой сети, убедилась, что та неподвижна. Не тронута. И значит, зверь? Но зверей защита должна бы отпугнуть. А этот вот…

— В местах этих жил проклятый род некромантов, чьё мастерство противно всему живому, — быстро и без выражения затарабанил Орик, а на вдохе головой мотнул, вроде как комара отгоняя.

Молодец.

Соображает. Вон, незаметно повернулся к лесу боком. И собой владеет. Про некромантов, конечно, зря. В том смысле, что проклятые они. Это храмы всё придумали. Отец рассказывал Ликию, что были когда-то и средь детей Танари владеющие мёртвым словом. Были да сгинули. Как и многие другие.

А после уже жрецы стали силу набирать.

Храмы и до того стояли. Их для того и возвели во времена стародавние, дабы сберечь, что драгоценные знания, что тех, кто этими знаниями владеет. Тогда-то поднялись по-над степью многоступенчатые пирамиды храмов, сокрыли в каменных утробах своих лики богов и тех, кто богам этим служит.

И потянулись к храмам золотые ручейки подношений, превращаясь по пути в широкие реки. А следом за золотом и люди пошли. Одни, вольные, сами.

Другие тоже даром.

Третьи…

Отец сказывал, что настоящие школы для всех вольнорожденных появились при храмах.

И мастерские, настоящие, большие. Они и ныне там, правда, не мечи куют, но боевых големов, и не лошадей меняют, а людей, но… не стоит говорить о том вслух. Главное, что с той поры многое поменялось.

Слишком уж многое.

И снова донельзя странная мысль.

Недостойная охотника и верного слуги Танари. Ликий чуть повернулся к лесу, глянул искоса и демонстративно сел боком. Взгляд он чуял. Внимательный взгляд.

— Их сила была велика, — голос мальчишки звучал почти ровно. — Не раз и не два вставали они на пути благословенных детей Танари. И тьма встречалась с яростью солнца…

И одерживала победу. Хотя жрецы и пели, что всё должно быть наоборот. И что рано или поздно будет. Что покорится земля белокожих лупоглазых ютов, склонят они голову, как склонили до того прочие народы. Признает власть Светозарной Ханши, благословенной дочери Танари, и встанет под руку её.

Но жрецам у Ликия давно не было веры.

Ещё отец, будучи жив, ворчал, что чересчур уж возвысились они, женоподобные. И что не по праву забрали они власть и силу. Да только и ворчал тихо, с опаской. Да и… с той поры власти у храмов стало лишь больше.

Запахи здешние будили опасно неправильные мысли.

Ветка хрустнула ближе.

И Ликий, не успев додумать, позволил силе сорваться с пальцев. Вспыхнул и потускнел камень на перстне. Стало быть, зарядов осталось всего ничего. И хорошо бы, чтобы нынешний не пропал даром.

— Так что там с некромантами? — поинтересовался он и камень потёр, будто это могло помочь.

— Простите, мастер-ата, — Орик, пытавшийся разглядеть, куда попал заряд, спешно растянулся на земле. — Мастерство их вызвало гнев небес. И Гойтосир Огненный явился своему жрецу и вручил ему рог небесной козы, в котором скрывались голоса якши, и ещё клинок чёрный…

Артефакты, значит.

— Если в рог подуть, то якши заговорят, и все, кто услышит песнь их, уснут. И будет их сон крепок.

— А нож?

— А нож, если воткнуть его в сердце проклятого, выпьет его силу и жизни лишит.

Ну, насколько Ликий знал, то и обыкновенный нож не хуже сработает. Однако промолчал.

Стало быть рог.

И нож.

И весьма ценные. Видать, крепко прижало жрецов, если они расщедрились. Говорят, многое сокрыто в каменных чертогах храмов. Многие столетья копили они богатства.

Этому Ликий верил.

Изрядно поднакопить должны были.

— Шестеро избранных детей храма вызвались пойти, дабы восторжествовала справедливость…

Ликий хмыкнул. Интересно, если у некромантов спросить, что они об этакой справедливости скажут? Наверняка, у них своё мнение окажется.

Он поднялся и махнул, позволяя встать и мальчишке. Тот сразу вскочил на ноги.

— Никто не вернулся, так? — спросил Ликий, несколько укоротив рассказ.

— Да, мастер-ата, — Орик держался, как и подобает хорошему ученику, в трёх шагах позади. Но это ученику жреца.

Разведчикам нужна не почтительность.

— Точнее, насколько я знаю, — это Орик произнёс немного другим голосом. — Вернулся старший жрец Гойтосира. Сильный. Одарённый самим Небесным воином, а потому неуязвимый для земного железа и огня. Он послан был наблюдать.

О да, это они могут.

Это они любят. В той битве, когда ютландские големы перешли реку и обрушились на фланг, жрецы тоже наблюдали. Стояли и смотрели, как гибнут люди. А поняв, что битва проиграна, просто ушли.

А ведь тоже были сильны.

И одарены.

Только что с тех даров обычным людям?

— Жрец успел поведать, что случилось страшное. Рог усыпил всех, кто был в доме, но когда в дело пустили нож, пробудилась сама проклятая сила. И выплеснулась, покрыв все-то земли вокруг. Вода стала камнем, а земля — водой. И всё кипело. И тьма поднялась над землями, накрыв их.

Ликий почесался. Тёмных эманаций он не ощущал, а с ними приходилось сталкиваться. Ну да, пожалуй, фон был повыше обычного, но не настолько, чтобы навредить.

Это он в первый же день проверил.

— Погас тогда небесный свет, ибо велика была та тьма. Настоятель говорил, что жрец, доставивший весть, скончался на третий день по возвращении. В страшных муках. А потом скончались все, кто привёз его. И те, кто ходил за ним, чтобы облегчить страдания. Там хворь набросилась на послушников. И… и пришлось оставить храм, благо, тот был маленьким, недавно возведенным. Его и запечатали, потому что там не осталось живых.

— Тебе? — уточнил Ликий, раздвигая ветки.

— Н-нет, — парень споткнулся, но на ногах устоял. — Простите, мастер-ата. Я знаю, что подслушивать недостойно, но жрец говорил с моим отцом. А стены у шатра тонкие. И слух у меня… хороший у меня слух.

Что сказать. Это радовало.

И что слух хороший. И что соображения встать правильно хватило.

— Тот жрец, это твой наставник?

К месту, где должен был лежать лазутчик, Ликий приближался осторожно.

— Да, мастер-ата, — Орик уставился под ноги. — Он… он сам пришёл к отцу. У моего отца есть пятнадцать сыновей.

Много, пожалуй.

— Они сильны, свирепы, а ещё щедро одарены богами. Я же родился… вот таким.

— Каким? — уточнил Ликий, замерев.

— Слабым. Меня отдали храму, ибо отец желал снискать благословения богов.

Чушь.

К Ликию тоже приходили жрицы. В золотых одеждах, с лицами, расписанными алым. С чёрными глазами, в которых таилась пустота. Жрицы улыбались и говорили.

О дочерях, которых у Ликия слишком много.

Сундуках.

О храмах, где найдётся место одним, чтобы пополнить сундуки других. И Ликий, слушая эти речи, слышал и то, как плачут жёны, обнимаясь и гадая, кого он отдаст.