— Оборотная трава? — Киара поднял ладонь. — Он… оборотень?

— Думаю, его организм пытался восстановиться. И использовал все доступные ему возможности… не переживай, если он жив, то оборот прошёл нормально. А значит, и обратно вернём. Зелье сварить несложно.

— А как тогда… он же почует, что я не девица.

Одно дело платья, а вот запах — совсем иное. Тут не спрячешь.

— Не почует, — матушка Анхен протянула флакон.

— Что это?

— Духи. Помнишь, Карлу прислали…

— О нет!

— Да. Я немного изменила состав…

— И они не будут вонять? — Киара не спешил брать флакон.

— Обязательно будут. И так, что другие запахи перекроет полностью. Но в целом получилось немного смягчить, так что…

— Вонять будет не столь интенсивно? — догадалась матушка Нова.

— Именно. Скажешь, что это новый аромат. Модный. Столичный.

Что было абсолютной истиной. Но легче не становилось.

— А может, просто… правду расскажем? — Киара поднял флакон.

— Обязательно расскажем. Но немного позже. Траву сам высадишь? — матушка Анхен указала на росток, который стал чуть больше.

— Сам!

Вот только куда? Место нужно особое, чтобы точно принялась. Редкая ведь. Как бы не реже лотоса, потому что рождается вместе с новым оборотнем. Память земли, память силы… уже к утру станет обычным ростком пшеницы, так и будет жить, скрывая истинное обличье, разве что на полную луну, когда ночная хозяйка силу обретет, скинет маску.

— В теплице попробуй. Там у меня горсточка заговорённой земли есть, в красном глиняном горшке. Высыплешь в ямку, — матушка не мешала, улыбалась только. — На первое время хватит. А там попросишь пару клочков шерсти, крови…

Верно.

В трактате писали, что ей нужна кровь того оборотня, сила которого и изменила семя. Согласится ли Даглас? Должен… можно будет предложить взамен… что предложить?

Эликсир.

Из оборотной травы варят оборотное зелье, которое помогает молодым оборотням обуздать зверя. Да и разум способно вернуть. Или его же лишить.

Зависит от того, кто пьёт.

И сколько.

Киара сложил руки лодочкой. Семя было живым, и тонкий корешок вытягивался, шевелясь, жадно нащупывая опору.

— Сейчас, — сказал он. — Пойдём, я тебя куда-нибудь пристрою.

Киара быстрым шагом направился к оранжерее. Да, в первой теплице есть подходящий уголок. Может, в горшок всё же? Или нет? Зачарованные травы крайне не любят пересадки, поэтому лучше сразу в землю…

— Так надоели? — тихо спросила Анхен, кутаясь в шаль.

— Не представляешь даже, насколько, — Нова вздохнула. — Знаешь… как-то… я ведь и вправду начала думать, что я какая-то не такая. Старая. Глупая. Порченая. Недостойная чьего-то внимания, чтобы настоящего.

— Чушь какая…

— Ну да… но эти вот письма. Они ж такие… заботливые. Все до одного. И я знаю, что они обо мне беспокоятся. Причём искренне. Совершенно искренне. И что кандидатуры перебирают не потому, что ищут похуже, нет. Они боятся.

— Чего?

— Того, что повзрослевшие дети осознают, кто я. Точнее, что я им никто. И выставят из дому. И что останусь я на старости лет одна-одинёшенька, никому не нужная. И приеду к ним, коротать свой век.

Анхен фыркнула.

И снова.

И расхохоталась, не способная сдержаться.

— Смешно? — проворчала Нова.

— Не представляешь, насколько смешно!

— Представляю. Теперь вот… он сегодня на меня смотрел.

— Этот…

— Да. И видел… я почувствовала, что он видел не печальную вдову, мать взрослых сыновей, почтенную даму печальных лет, а женщину. Просто женщину. Красивую ещё…

— Красивую. Без «ещё». Умную. Сильную. Достойную.

— Чего?

— Тебе решать. Но чего-то хорошего. Точно не почтенного вдовца и владельца лавки. Разве что он тебе сам по вкусу придётся.

— Нет, — Нова содрогнулась. — Мне прислали и от него письмецо. В нём он перечисляет условия, на которых готов прикрыть мой позор перед честными людьми.

Анхен завязала концы шали крупным узлом.

— Надеюсь, ты не собиралась…

— Передавать свою вдовью долю в надёжные мужские руки, в которых она будет определённо сохранней, потому что сама я несомненно всё потрачу на женские глупости? Нет, конечно. Просто… как-то вот… не знаю, как сказать.

— Словами?

— Где их ещё найти, подходящие, — вздох её был полон печали. — Меня с малых лет учили, что семья — это главное, что она всегда поможет, спасёт, защитит. Что мир жесток и люди тоже, особенно к иноверцам, и что нам с нашим обычаем нужно держаться вместе. Только тогда мы и выживем.

— Не скажу, что они так уж неправы. Ведьм, к примеру, жгут, — Анхен подняла руку, и на неё опустилась довольно крупная летучая мышь.

— А в проклятых ихлиссов швыряют камни. Им и окна побить можно, и вообще… а если в городе смута, то обязательно придут громить лавку. Так что да, я тоже верила в это всё.

— А теперь?

— И теперь верю, но… старше стала? Не знаю. Тогда, когда всё случилось… я ведь написала письмо родным. Что жива и здорова, что в целом-то всё неплохо, замуж вот выхожу. И не просто, а за дворянина… но с некоторыми нюансами.

Смех Анхен заставил мышь вздрогнуть и возмущённо запищать.

— Они ж днём спят, разве нет? — Нова поглядела на мышь с подозрением.

— Обычные — да.

— А это необычная?

— Это очень милая, умная мышка, — Анхен почесала ту под подбородком, и мышь зажмурилась, приоткрыв пасть, полную мелких острых зубов. — И очень ловкая. И хорошо видит днём.

— Сама по себе?

— Не совсем, — Анхен наклонила руку, и мышь, обвив пальцы кожистыми крыльями, поспешила забраться повыше. — Я попросила помощи…

— И он помог, — Нова кивнула. — Как обычно.

— Осуждаешь?

— Делать мне больше нечего. Ты и вправду подумай. Он надёжный. Спокойный. Сколько лет ты его знаешь? И он тебя не меньше. Поженились бы, тем паче, знаю, он предлагал. А ты вот упрямишься.

— Избавиться хочешь?

— Нет. Просто… я вдруг поняла, что не старая. И ты не старая. И вообще, жизнь, она совсем даже не закончилась, что бы там родственнички не писали. Давно стоило их послать куда подальше…

— Но ведь не пошлёшь.

— Не пошлю. Да и если пошлю, они не пойдут. Я тогда от всей души надеялась, что они порадуются, что всё сложилось, может, не так, как отец хотел, но не хуже. У меня ведь был жених. Молодой человек из хорошей семьи. Пряностями торговали. И довольно успешно. Мне вон пишут, что у него сейчас три лавки в столице, жена и семеро детей.

— Зачем тебе это знать? — Анхен помогла мыши спрятаться в складках платья.

— Не представляю. Но пишут. Я вот понимаю, что мы с ним не так, чтобы и знакомы были. Пару раз прошлись по городу, от лавки моего отца к лавке его отца. Он принёс мне пряник на палочке. Я подарила ему вышитый платок.

— Мило.

— Ненавижу с иглой ковыряться. Но воспитанная девушка из хорошей семьи просто-напросто обязана вышить для будущего супруга платок. Тогда, к слову, меня и заметили. Он провожал домой, а тут эти… свистят вслед. Я иду. Он рядом. Делаю вид, что не замечаю. А они привязались. И обсуждают, какая я. И что слишком хороша для этого носатого ничтожества. Вот… а он потом высказался своему отцу, что я нескромна и видом своим привлекаю ненужное внимание. А тот — моему.

Нова покачала головой.

— Матушка причитать начала. Ругаться. А отец… он не всегда был торговцем. Точнее просто торговцем. Знаю, что когда-то он покидал семью. Странствовал. Эту тему дома старались не подымать, делали вид, что ничего-то и не было. Но когда вдруг вспоминали в разговоре, матушка вздыхала. И говорила, что молится за душу его. И молилась. Она вообще всегда много молилась. А отец учил меня обращаться с саблей. Матушка это не одобряла, но у нас не принято, чтобы жена перечила. Так что не одобряла молча или вот высказывая неодобрение мне. Уговаривала отказаться от глупостей. Зачем будущей матери семейства оружие. Отец… он тогда ответил отцу моего жениха, что тот сам виноват, если не способен невесту защитить. Что, возможно, он поторопился с согласием на брак. Матушка тем вечером впервые устроила скандал. Плакала. Говорила, сколько сил у неё ушло, чтобы устроить эту помолвку. Что отец не понимает и не хочет понять… много чего говорила. А потом к отцу пришли с предложением меня продать. Дальше ты знаешь.