Асмодей шагнул вперед, его лицо было мрачнее тучи.

— Хватит, Лилит. Это не игра. Ты не втянешь ее в это.

— Она уже втянулась сама, дорогой, — отрезала демонесса. — С того самого момента, как провела кривой ритуал и выдернула тебя из твоей зоны ответственности. Она сломала систему — пусть теперь чинит. Это справедливо.

В этот момент баба Нина поднялась с дивана. Она подошла к Лилит, остановилась на расстоянии вытянутой руки и скрестила руки на груди.

— Слышь, эффективная ты наша, — начала она, обходя кресло и разглядывая демонессу, как диковинный товар на рынке. — Платье у тебя красивое. Дорогое, поди? Только вот незадача. Мужика таким платьем не удержишь. Мужику что надо? Чтобы борщ был наваристый, рубашки глаженые и в доме порядок. А ты что можешь? Глазами стрелять да задом вилять?

Лилит медленно повернула голову, ее лицо превратилось в ледяную маску.

— Старуха. Я могу испепелить тебя одной мыслью. Я могу заставить твою ничтожную душу вечно скитаться между мирами, моля о забвении. Я видела, как рождались и умирали галактики, а ты смеешь говорить со мной о… борще?

— Вот именно! — обрадовалась бабка, словно Лилит подтвердила ее правоту. — О борще! Потому что галактики — они там, далеко, а жрать хочется всегда. Ты вот, к примеру, свеклу пассеровать умеешь? Знаешь, как сделать, чтобы она цвет не потеряла? Уксусу капнуть надо! А ты не знаешь! Потому что ты — пустышка. Красивая, а внутри — труха, ни пользы, ни навару.

Это было невероятно. Баба Нина вела метафизическую войну с древнейшим злом на планете, используя кулинарные аргументы. И, судя по лицу Лилит, эти аргументы попадали в цель. Демонесса, привыкшая к страху, обожанию и трепету, столкнулась с оружием, против которого у нее не было защиты — с убийственной советской бытовой логикой.

— Я тебя уничтожу, — прошипела Лилит, поднимая руку.

Вокруг ее пальцев начал собираться сгусток темно-фиолетовой энергии, потрескивающий, как оголенный провод. В комнате резко похолодало, запахло грозой.

Асмодей напрягся, готовый броситься между ними. Марго в ужасе застыла.

Шрёдингер на холодильнике приоткрыл один глаз. В его сознании пронеслось: «Ставлю три кванта души на старую ведьму. Коэффициент — 1.2. У демонессы слишком много пафоса, это снижает квантовую эффективность».

Лилит метнула энергетический шар прямо в бабу Нину.

Но случилось нечто странное.

Шар, долетев до старухи, не взорвался. Он словно врезался в невидимую, вязкую стену. Его скорость упала, он задрожал, сжался, и… просто погас. В воздухе остался лишь легкий запах жженого сахара.

Лилит ошеломленно уставилась на свою руку.

Баба Нина хмыкнула.

— Энергией она в меня кидается… Деточка, эта квартира видела дефолт, тараканов размером с воробья и пьяных сантехников. Стены тут пропитаны таким концентрированным человеческим страданием, что твоя черная магия для них — как слону дробина. Этот линолеум, — она топнула ногой, — помнит еще Леонида Ильича! Он впитал в себя столько пролитых слез над бразильскими сериалами и столько мата, что у него собственный эгрегор посильнее твоего будет. Ты бы еще домового напугать попробовала.

Лилит была в ярости. Она вскочила, и теперь уже вся комната наполнилась фиолетовым свечением. Тени на стенах исказились, превращаясь в уродливых, когтистых тварей. Предметы начали мелко дрожать.

— Я вырву этот мир из ткани реальности! — взревела она, ее голос раскололся на сотни демонических отголосков.

И снова ничего не произошло. Точнее, произошло, но не то.

Старый торшер с бахромой мигнул и погас — выбило пробку. В серванте жалобно звякнул хрусталь. А тени, покорчившись, послушно вернулись на свои места, словно им стало стыдно за эту дешевую театральщину.

Квартира, этот маленький оплот советской застройки, просто… проигнорировала ее апокалиптический гнев. Она была слишком реальной, слишком приземленной для таких высоких материй.

Лилит стояла, тяжело дыша. Ее магия, способная сокрушать миры, оказалась бессильна против эгрегора хрущевки. Это было высшей степенью унижения.

— Так, все, хватит! — вмешалась наконец Марго. Голова у нее раскалывалась. — Выключите спецэффекты! Лилит, перестаньте ломать мне мебель! Бабушка, не доводи ее!

— А чего она?! — тут же взвилась баба Нина. — Приперлась, права качает! Порталы открывает всякие!

— Я не открывала порталы!

— А свет кто выключил, Пушкин?!

Спор грозил перейти в новую, еще более абсурдную фазу.

Асмодей поймал взгляд Марго. В нем читалась вселенская усталость. Он одними губами произнес: «Отступаем».

Марго кивнула. Хватит с нее на сегодня ада — как метафизического, так и бытового.

— Мы в спальню, — громко объявила она, перекрикивая спор. — У нас… э-э-э… совещание, по проекту. А вы… не убейте друг друга, пожалуйста.

Она схватила Асмодея за руку и потащила его в спальню, подальше от этого театра военных действий.

Как только дверь за ними закрылась, Марго прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол.

— Я сойду с ума, — прошептала она. — Я точно сойду с ума. У меня в гостиной мертвая бабка спорит с бывшей моего мужа-демона о пользе борща. Это даже не сюрреализм. Это диагноз.

Асмодей опустился рядом с ней на пол. Он выглядел измотанным.

— Прости, — тихо сказал он. — Я не должен был этого допускать. Лилит… она всегда была такой... драматичной.

— Драматичной? Асмодей, она только что пыталась аннигилировать мою бабушку с помощью темной энергии! А та в ответ отчитала ее за неумение готовить!

Он усмехнулся, но усмешка вышла усталой.

— Твоя бабушка — уникальное создание. Я начинаю думать, что ее по ошибке отправили в ад. Хотя она могла бы руководить там отделом по психологическому давлению.

Из-за двери донесся новый взрыв негодования бабы Нины: «…и вообще, в приличном обществе с голыми ногами не ходят! Надень хоть рейтузы, простигосподи!»

Марго закрыла лицо руками.

— Я не могу это слушать. Мне нужно, чтобы они замолчали. Хотя бы на пять минут.

Асмодей посмотрел на нее. В его глазах что-то изменилось. Усталость уступила место знакомому темному огню. Он придвинулся ближе, его колено коснулось ее бедра.

— Я могу это устроить, — прошептал он.

Он поднял руку, и воздух в комнате сгустился, стал плотным, как бархат. Звуки из гостиной не просто стихли — они утонули, растворились. Словно их спальню накрыл невидимый звуконепроницаемый купол.

Наступила абсолютная, блаженная тишина.