Эпилог

Два года спустя

Музыка в маленьком семейном кафе играет негромко, почти по-домашнему, и почему-то именно это окончательно выбивает меня из равновесия. Не белое платье, которое мягко шуршит по коленям. Не кольцо на пальце, к которому я никак не могу привыкнуть, хотя сама же сегодня сказала “да” так уверенно, будто всю жизнь только этого и ждала. Не теплые ладони Андрея на моей талии, пока он ведет меня в медленном танце между столами, заставленными тарелками, свечами, цветами и смешными салфетками с золотой окантовкой.

Выбивает именно музыка.

Тихая, нежная, живая.

Под нее невозможно держать оборону. Под нее хочется закрыть глаза, уткнуться лбом в плечо мужа — уже мужа, господи, моего мужа, — и наконец-то признать, что я счастлива.

У нас все не идеально. Иногда мне становится страшно. Иногда я просыпаюсь среди ночи и прислушиваюсь к собственному телу, проверяя, не болит ли поясница, не дрожат ли руки, не кажется ли мне, что где-то снова пищит больничный аппарат. Но я счастлива. По-настоящему. Так, как, казалось, уже никогда не получится.

— Ты опять думаешь слишком громко, — Андрей наклоняется к моему уху, и его тихий голос касается кожи теплее любого поцелуя.

— Неправда.

— Правда, — мужчина улыбается уголком губ, и я чувствую эту улыбку, даже не глядя на него. — У тебя на лице сейчас написано: “Сейчас я все испорчу мыслями”.

— Очень смешно.

— Я не смеюсь. Я диагностирую.

Поднимаю голову и смотрю на мужа. На нем темный костюм, белая рубашка, чуть расслабленный узел галстука. Заглядываю в серые глаза Андрея, в которых за два года слишком часто… очень часто видела собственное отражения… так часто, что иногда становилось страшно. Андрей стал для меня привычкой. Хорошей. Теплой. Невероятной. Той самой, от которой не хочется лечиться.

А ведь как сложно было в самом начале.

После той ночи в частной клинике меня действительно оставили в больнице почти на неделю. Проверяли анализы, контролировали давление, следили за единственной почкой, которая, к счастью, выдержала и препарат, и стресс, и всю ту мерзость, которую мне устроили Лев с Дмитрием. Андрей приходил каждый день. Иногда как врач — серьезный, собранный, с папкой анализов в руках. Иногда как мужчина — с кофе без кофеина, с нелепыми диетическими печеньями, которые сам же называл картоном, и с терпением, которого у нормального человека быть не может.

Он не торопил.

Не давил.

Не требовал доверия авансом.

Просто был рядом.

Когда я дергалась от его прикосновений — отступал. Когда злилась и говорила, что сама справлюсь, — кивал, а потом делал так, чтобы справляться было легче. Когда срывалась и обвиняла его в попытке контролировать, он спокойно отвечал: “Я не контролирую, Алла. Я страхую”. И, черт возьми, именно эта разница однажды стала для меня важнее всех красивых слов.

Дмитрий в итоге отделался не так серьезно, как мне хотелось бы. За препарат, за угрозы, за попытку принуждения, за подкуп и участие в схеме ему дали срок, но с учетом его адвокатов, связей и того, что операция так и не состоялась, наказание оказалось мягче, чем заслуживал человек, который хотел снять унизительное видео, разрушить мою жизнь и поучаствовать в незаконной пересадке. Честно? Я до сих пор считаю, что за такие вещи нужно давать не годы, а отдельный котел в аду. Но после суда Дмитрий исчез из нашей жизни полностью.

Говорили, что свою роль сыграли братья. Андрей и Максим не угрожали — нет, конечно. Они просто очень доходчиво объяснили нескольким людям, где заканчиваются деньги, связи и самоуверенность, когда на другой стороне стоят полиция, врачи, документы, записи и две очень злые семьи. А может, Дмитрий просто наконец понял, что не каждая женщина будет молчать и терпеть. Не знаю. Да и если честно, не хочу знать.

Льва посадили.

Когда услышала приговор, ничего не почувствовала. Ни радости, ни удовлетворения, ни злорадства. Только усталость. Огромную, тяжелую, будто мне наконец-то разрешили опустить мешок, который я таскала на себе несколько лет. Кристина получила условный срок. У нее был маленький ребенок, болезнь, операция, куча смягчающих обстоятельств и очень выразительные слезы в суде. Она выжила. Пересадка прошла тяжело, но успешно. И, кажется, именно это окончательно добило Свету.

Сестра несколько раз приходила ко мне.

Нет, не мириться. Проклинать.

— Это ты во всем виновата! — кричала она у ворот клиники, куда я приезжала на плановый осмотр. — Если бы ты сразу пошла навстречу, ничего бы не случилось! Мы твоя семья! Ты должна была помочь! Ты должна была спасти Кристиночку!

Я тогда стояла рядом с Андреем, сжимала в руке результаты анализов и вдруг поняла, что мне все равно. Совсем. Не больно. Не обидно. Не хочется оправдываться. Света могла кричать сколько угодно, обвинять меня во всех грехах, вспоминать детство, маму, семейные связи, родную кровь. Но ее слова больше не проходили под кожу. Они ударялись о что-то новое внутри меня — не лед даже, а спокойствие.

У меня появилась другая семья.

Не та, в которой тебя вспоминают, когда нужен орган, деньги или удобное прощение. Другая. Настоящая.

Нина Павловна, мама Андрея, сегодня с утра чуть ли не плакала над моим платьем, поправляя фату, хотя я умоляла не устраивать трагедию из нескольких складок. Она вообще взяла меня в оборот почти сразу, как Андрей привел меня к ней впервые. Невысокая, мягкая, с умными глазами и руками, которые пахнут выпечкой, кремом для рук и домом. Именно она готовила мне отдельные блюда на всех семейных ужинах, потому что “у Аллочки диета, и нечего тут спорить”. Именно она звонила после каждого моего обследования и спрашивала: “Доченька, что сказал врач?”.

Доченька.

Первый раз я после этого слова рыдала в ванной минут двадцать.

Сегодня Нина Павловна сама приготовила мне отдельное меню на свадебный банкет: запеченную рыбу без лишней соли, овощи, легкий салат, какой-то невозможный десерт без сахара, который, к моему удивлению, оказался вкусным. Она бегала между столами, командовала официантами в своем кафе, обнимала гостей, целовала Андрея в макушку, а потом прижимала меня к себе так крепко, будто боялась, что кто-то снова попытается меня забрать.

Отец Андрея, Виктор Николаевич, оказался куда более сдержанным, но сегодня даже он расчувствовался. Сидит сейчас за столом, что-то обсуждает с Максимом, иногда поглядывает на нас с Андреем и улыбается так, будто очень старается не показать, насколько доволен. Максим пришел с женой и взрослой дочкой, которая уже успела уронить салфетницу, перепачкаться кремом и очаровать всех вокруг.

Лена тоже здесь. Моя Лена, которая за последние два года стала не просто помощницей, а почти подругой, верной соратницей и человеком, который однажды принес мне в офис две чашки чая и сказал: “Алла Сергеевна, хватит делать вид, что вы не ждете звонка Андрея Викторовича”.

Вот за это я ей тогда чуть премию не урезала.

А потом все равно выписала двойную.

— Ты улыбаешься, — Андрей проводит ладонью по моей спине, возвращая в танец, в музыку, в сегодняшний вечер.

— Мне можно. Я невеста.

— Уже жена.

Сердце глупо дергается.

— Уже жена, — повторяю тише.

Мужчина… муж наклоняется и целует меня в висок. Осторожно, почти невесомо, но у меня все равно перехватывает дыхание. Даже спустя два года. Даже после сотен его поцелуев, после ночей, когда я засыпала в его руках, после утр, когда он варил мне кашу и ворчал, что даже кофе без кофеина на голодный желудок — преступление против медицины.

— Что тебя тревожит? — спрашивает Андрей.

Вот же врач. Вот же невозможный мужчина. Всегда заметит. Всегда подденет именно там, где нужно.

— А если не получится? — слова вырываются раньше, чем я успеваю спрятать их за улыбкой.

— Что именно? — сглатываю, ведь в горле появляется ком. — Ребенок. Если не получится забеременеть. Если из-за почки, из-за всего пережитого, из-за лекарств… если снова будут проблемы? Я знаю, ты говорил, что мы все проверим, что есть варианты, что нельзя заранее хоронить надежду, но я… — голос дрожит, и я злюсь на себя за эту дрожь. — Я боюсь снова захотеть чего-то так сильно, что потом не переживу, если не получу.