Ничего этого не было. Ни извинений, ни раскаяния, ни даже попытки понять, что она сделала со мной три года назад. Только “я умру” и “ты мне должна”.

— Она пришла ко мне, потому что я — ее единственный шанс, — шепчу, не открывая глаз. — Потому что мой костный мозг — самый близкий по совместимости и у нас обоих редкая группа крови, — Кристина вроде бы упомянула, что Лев есть подходит в доноры, значит… значит, я тоже. — Потому что я — ее последняя надежда. Так?

— Так, — кивает Андрей Викторович. — Родственная пересадка костного мозга — самые высокие шансы на успех. Особенно, если есть какая-то совместимость. Родители, братья, сестры, тети, дяди — чем ближе родство, тем больше вероятность совместимости. Вы — ее родная тетя по материнской линии. Шанс высокий. И вы правильно сказали, что у вас обоих редкая группа крови.

— Но донором мне не стать, — открываю глаза и смотрю на него. — Вы уже говорили.

— Нет, — подтверждает он. — С одной почкой — нет. Ни один врач не возьмется за такую операцию. Даже если вы подпишете все бумаги, даже если будете кричать, что согласны. Вас не допустят до забора костного мозга. Это исключено.

— Есть другие варианты? Кроме меня?

— Есть международные банки доноров. Поиск по другим родственным линиям. Может найтись кто-то с той же группой крови и нужным набором антигенов.

— Может найтись, — перебиваю, чувствуя, как внутри поднимается горькая усмешка. — А может не найтись. И тогда она умрет.

Андрей Викторович не отвечает. Да и не нужно. Я и так знаю ответ.

Глава 17

Мы сидим в тишине.

Мужчина — за компьютером, смотрит на меня.

Я — на диване, смотрю в пол.

За окном ночь, фонари, пустая улица, а на четвертом этаже благотворительный вечер продолжается без меня. Гости пьют шампанское, улыбаются, жмут друг другу руки, обсуждают, сколько денег удалось собрать. И никто не знает, что в кабинете главного врача решается чья-то судьба.

По идее, я должна расстроиться. Должна почувствовать хоть что-то — жалость, сострадание, страх за жизнь человека, которого когда-то считала родным. В конце концов, Кристина — моя племянница, кровь от крови, плоть от плоти. Я нянчилась с ней, кормила с ложки, водила по врачам, платила за обучение, устраивала на работу.

Но… я ничего не чувствую.

Внутри пустота, тишина, никакой боли, никакого сожаления.

Может, это карма? Может, Вселенная решила наказать Кристину за то, что она сделала со мной? За предательство, за ложь, за то, что она спала с моим мужем, пока я лежала в больнице и боролась за жизнь? За то, что строила свое счастье на моих руинах, ни разу не оглянувшись, не спросив, как я, не сказав “прости”?

Хотя… да какая разница?

Кристина — взрослый человек. Она сделала свой выбор три года назад. Она выбрала Льва — мужчину, который бросил больную жену, который не умеет любить, который умеет только брать. Она выбрала его — и все последствия этого выбора теперь лежат на ней. На мне их нет. Никакой ответственности за чужой выбор я нести не обязана.

— Вы расстроены? — спрашивает Андрей Викторович, прерывая мои мысли.

— Нет, — отвечаю честно. — Не расстроена. И даже не удивлена. Кристина всегда жила по принципу “хочу все и сразу”. Ей никто никогда не должен был мешать и все вокруг обязаны помогать. Мы столько времени не общались, а она ни на йоту не изменилась. Пришла, потребовала, надавила. Думала, я испугаюсь, что она умрет, и побегу сдавать анализы.

— А вы?

— А я — нет. Пусть ищет других доноров.

Андрей Викторович смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Оценивает меня, пытается понять, действительно ли я такая холодная или просто притворяюсь. Но я не собираюсь ничего объяснять и доказывать… ни ему, ни себе.

— В любом случае, — говорит мужчина наконец, — вас болезнь вашей племянницы никаким образом не касается. Даже с учетом того, что вы родственники. Даже с учетом того, что у нее такая же редкая группа крови, как и у вас, как и у вашего бывшего мужа. Как я уже сказал, с одной почкой донором не становятся. Это не обсуждается. — Помолчав секунду-другую, он продолжает: — Врачи уже назначили Кристине препараты для поддерживающей терапии. Иммуносупрессоры, чтобы замедлить разрушение костного мозга. Гормональные средства, чтобы стимулировать выработку клеток крови. Трансфузии — переливания эритроцитарной и тромбоцитарной массы. Это поможет… на время замедлит прогрессирование болезни, но не решит проблему. Пересадка нужна в любом случае — либо от родственного донора, либо от неродственного, из международного банка. Но неродственного донора найти сложно — по статистике, шанс совместимости с неродственным донором составляет от одного до десяти процентов. У родственного, конечно, выше, но… — Андрей Викторович пожимает плечами, не договаривая, но я и так все понимаю.

Думаю о том, как все сложно и запутано. Кристине же четыре месяца назад врачи поставили диагноз. Она могла начать искать донора еще тогда, могла обратиться в международные банки, могла попросить помощи у других родственников. Но девушка почему-то не сделала этого… или сделала, но не нашла. И теперь пришла ко мне — как к последней надежде. Потому что я — тетя. Потому что я — та, кто никогда не отказывал. Потому что я — та, кто вырастила ее как дочь.

Но я отказываю.

И вот это не карма. Это — справедливость.

— Пусть ищут другого донора, — повторяю решительно, чувствуя, как внутри крепнет стальной стержень, который помогает мне не сломаться. — А пока пусть поживет на ваших препаратах. На иммуносупрессорах, на гормонах, на переливаниях. Мне не жалко, если честно. Ни капли.

Андрей Викторович кивает, не комментируя. Он профессионал, и все понимает: его дело — лечить, а не судить. Если пациентка не хочет помогать своей племянниц, он даже осуждать не будет. Тем более, это не его война.

Мы сидим в тишине еще несколько минут. Я смотрю на свои руки, сложенные на коленях, на платье, которая помялась от долгого вечера, на туфли — черные лодочки на шпильке, удобные, но ноги уже устали в них ходить. Андрей Викторович тоже молчит — не торопит, не задает лишних вопросов, просто ждет, когда я буду готова двигаться дальше.

— Пойдемте, — говорит он наконец, поднимаясь из-за стола.

— Куда? — спрашиваю, поднимая голову.

— На свидание. Прямо сейчас.

Смотрю на мужчину и вижу в его глазах уверенность, спокойствие, и еще что-то, чего я не могу разобрать. Андрей Викторович не шутит. Он действительно предлагает пойти на свидание. Сейчас. Ночью. После всего, что случилось.

— Вы шутите? — уточняю, хотя знаю, что нет.

— Нисколько. Я просто уверен, что завтра вы передумаете. Найдете тысячу причин отказаться. Придумаете дела, встречи, проекты. Скажете, что устали, что не до этого, что вообще не нужны вам никакие свидания. Я знаю вас, Алла Сергеевна. Вы — мастер убегать. Поэтому я хочу воспользоваться ситуацией, пока вы здесь, сказали “да” и не передумали.

Открываю рот, чтобы возразить, но слова снова застревают в горле.

Мужчина прав… абсолютно прав.

Завтра я действительно найду тысячу причин отказаться. Скажу, что у меня важная встреча с клиентом, что нужно доработать проект, что я устала и хочу побыть одна. А на самом деле — просто испугаюсь. Испугаюсь сблизиться с кем-то после Льва. Испугаюсь поверить мужчине снова. Испугаюсь, что у меня не получится, что я ошибусь, что меня снова предадут.

— Хорошо, — говорю, удивляясь сама себе. — Прямо сейчас, так прямо сейчас. Но недолго. Мне завтра работать.

Андрей Викторович широко, открыто, по-настоящему улыбается и протягивает мне руку:

— Идемте.

Глава 18

Андрей Викторович не отпускает мою руку даже тогда, когда мы выходим из его кабинета и оказываемся в ночном больничном коридоре. Свет ламп отражается в плитке, где-то далеко слышатся приглушенные голоса дежурных медсестер, пахнет лекарствами, кофе и специфическим ароматом больницы, от которой у меня до сих пор иногда сжимается грудь, но сейчас почему-то этот запах не выбивает меня из равновесия окончательно. Наверное, потому что рядом идет спокойный, уверенный, собранный мужчина, который будто одним своим присутствием удерживает меня от того, чтобы снова рассыпаться на мелкие, острые осколки.