Женщина благодарила меня. Плакала. Говорила, что давно подозревала, что с мужем что-то не так, но все убеждала себя, что накручивает, что он просто устает, что это все работа, а она должна быть мудрее, терпеливее, спокойнее.

Господи, как знакомо.

Я тоже была бы благодарна, если бы кто-то тогда открыл мне глаза на Льва. Если бы кто-то сказал: “Алла, не отдавай ему последнее. Он уже не с тобой. Он уже предал”. Может, не поверила бы. Может, разозлилась бы. Но хотя бы знала.

Вот только стоило ли это того?

Справедливость — штука красивая, пока за нее не начинают выставлять счет. Пока я спасала чужую жизнь от лжи и удовлетворяла собственное желание поставить одного зарвавшегося кобеля на место, все, что создавала годами, начало рушиться. Контракты, репутация, уверенность сотрудников, мое имя. Мое имя, черт возьми, которое я собирала по кускам после развода, теперь кто-то пачкает звонками, слухами и угрозами.

И самое мерзкое — помощи просить не у кого.

Юрист говорит: “Держимся, готовим документы”. Ира злится, матерится, обещает разнести Дмитрия в суде, но суд — это потом. А сейчас у меня каждый день отменяются встречи, сотрудники смотрят тревожно, Лена ходит тише обычного, а Мария делает вид, что не переживает, хотя у нее под глазами уже залегли тени.

И где-то на краю всего этого безумия постоянно маячит Андрей.

Он обещал помочь.

Он ведь сказал, что все узнает сам. Что разберется. Что подождет. И, возможно, если бы я просто написала ему одно сообщение, мужчина появился бы рядом уже через полчаса. Спокойный, уверенный, в темном пальто, с этим своим тяжелым взглядом, от которого внутри сначала хочется спрятаться, а потом, наоборот, выйти из укрытия.

Но я не могу… не могу обратиться к нему за помощью… не могу переступить через себя.

Да что ж такое, Алла? Взрослая женщина, а ведешь себя как испуганная девочка, которой подарили конфету, а она уже ищет, где в ней яд.

Но я боюсь. До чертиков боюсь, что все повторится. Что помощь окажется не просто помощью. Что за ней будут условия. Требования. Контроль. Сегодня он решит проблему с Дмитрием, завтра решит, с кем мне разговаривать, послезавтра — как жить. Лев тоже когда-то говорил, что заботится, что ему виднее, что я слишком устала, слишком эмоциональна, слишком не понимаю, как устроен мир.

И я верила.

Вот в чем беда.

Я умею верить мужчинам, когда очень хочу.

А Андрею поверить хочется так сильно, что становится страшно.

За несколько дней он стал для меня кем-то невероятно важным. Смешно. Глупо. Почти стыдно. Ну что там было? Больница, боулинг, ужин у его мамы, теплоход, поцелуй, чай на моей кухне и ссора. Несколько дней. Всего несколько дней. Но я скучаю по его голосу. По тому, как он смотрит. По тому, как не торопит. По тому, как в его “дыши” почему-то улавливается больше заботы, чем во всех красивых словах Льва за последние годы.

И это пугает сильнее Дмитрия.

Потому что с Дмитрием понятно, как бороться. Документы. Записи. Юристы. Доказательства. А что делать с мужчиной, который становится важным слишком быстро, я не знаю.

После очередного затяжного совещания понимаю, что в кабинете задохнусь. Сотрудники расходятся по местам, Мария еще что-то говорит про перенос сроков, Лена пытается сунуть мне распечатку звонков, но я только качаю головой.

— Потом, — говорю, беря пальто. — Мне нужно пройтись.

На улице холодно. Парк рядом с офисом выглядит серым и уставшим, как будто тоже пережил несколько неприятных деловых звонков и теперь не понимает, как жить дальше. Деревья стоят почти голые, мокрые ветки чертят по небу темные линии, дорожки блестят после дождя, на лавках собираются капли. Воздух пахнет сырой листвой, землей и кофе из ларька у входа.

Иду медленно, крепче запахивая пальто. Каблуки стучат по плитке, сумка бьет по бедру, в голове мечутся мысли.

Что если самой связаться с Дмитрием?

Нет. Это последнее дело.

Что если публично выложить записи?

Опасно. Ударит по фирме еще сильнее.

Что если собрать клиентов и предупредить их?

Будет выглядеть как паника.

Что если закрыть часть проектов, переждать, сократить расходы?

Тогда пострадают люди. Мои люди. Лена с ипотекой. Мария, которая одна тянет мать. Ребята из визуализации, у которых семьи, кредиты, дети, больные родители. Если со мной что-то случится, если фирма рухнет, это будет не только моя беда. Многие потеряют работу. Им придется искать новое место, объяснять, почему ушли, начинать заново. А я обещала себе, что моя фирма будет крепостью не только для меня.

Вот только крепость трещит.

Сажусь на лавку под мокрым кленом и закрываю глаза. Ветер трогает волосы, холод пробирается под воротник, пальцы мерзнут даже в перчатках. Раньше парк помогал сосредоточиться. Здесь можно было пройтись, выдохнуть, разложить проблему по полочкам. Но сейчас полочки рушатся вместе со стенами.

Я не справляюсь.

Ни с чем.

И как бы ни хотелось доказать обратное Льву, Дмитрию, Андрею, себе самой — правда сидит в груди тяжелым камнем.

Слышу шаги за спиной не сразу. Сначала кажется, что это обычный прохожий идет по мокрой дорожке. Потом шаги замедляются. Останавливаются совсем рядом.

Тело напрягается раньше, чем разум успевает что-то понять.

А потом за спиной раздается знакомый голос:

— Я так и знал, что найду тебя здесь.

Глава 32

Внутри все напрягается еще до того, как разум успевает нормально обработать услышанное.

Этот голос я узнаю сразу… слишком быстро… слишком безошибочно. Будто за последние три года он не стерся из памяти, не выветрился, не покрылся пылью, а просто стоял где-то за дверью и ждал момента, когда снова сможет ворваться в мою жизнь без стука.

Лев.

Конечно же, Лев.

Кто еще мог появиться именно сейчас, поздним вечером, в мокром парке, когда мне и без того хочется просто сесть на землю и признать поражение? Кто еще мог решить, что имеет право нарушать мое уединение, которого у меня в последнее время почти не осталось? Мужчина, который когда-то забрал у меня слишком многое, похоже, до сих пор уверен, что может приходить, когда захочет.

Не оборачиваюсь. Сижу на лавке, смотрю на темную воду пруда, на рябь от ветра, на отражения фонарей, которые дрожат на поверхности, словно кто-то специально ломает их на мелкие золотые осколки.

— Как ты меня нашел? — спрашиваю, сильнее запахивая пальто на груди.

Снаружи, возможно, я выгляжу вполне спокойно, но внутри все уже натянулось до предела: плечи стали каменными, пальцы впились в ремешок сумки, дыхание застряло где-то в груди. Вот только показывать Льву, в каком состоянии нахожусь, не собираюсь. Спасибо, уже напоказывалась однажды в больничной палате.

Шаги становятся ближе. Бывший муж подходит и садится рядом, даже не спрашивая разрешения. Конечно. Зачем? Лев всегда умел занимать пространство так, будто оно принадлежит ему по праву рождения: кабинет, дом, чужая жизнь, чужая боль. Теперь вот лавка в парке.

— Я тебя слишком хорошо знаю, дорогая жена, — хмыкает он, опираясь локтями на колени и скользя взглядом по темной воде.

Под ребрами неприятно тянет.

— Бывшая, — поправляю холодно, не глядя на него. — Бывшая жена.

— Бывшая, — соглашается Лев после короткой паузы, проводя ладонью по щетине. — И все равно знаю. Когда тебе сложно, ты уходишь туда, где можно подумать. Раньше это была лоджия. Потом кухня ночью. А когда совсем прижимало — парк. Ты всегда уходила в себя.

Ненавижу, что он прав.

Ненавижу, что помнит.

Ненавижу, что во мне на секунду дергается не злость, а старая, больная, совершенно идиотская память о том, что этот мужчина действительно когда-то знал меня лучше всех. Знал, какой чай я пью, когда болею. Знал, что мне нужно молчание после ссор. Знал, как обнять, чтобы я перестала дрожать.

А потом использовал все это, чтобы ударить точнее.