Все, ради новой семьи, ради женщины, которая пришла ко мне с требованием отдать ей косный мозг, ради ребенка, которого я даже ненавидеть не могу, потому что он ни в чем не виноват, меня сейчас собираются разрезать, использовать, вынуть нужное и оставить дальше жить с этим.

Если это вообще можно будет назвать жизнью.

— Я долго думал о том, как уговорить тебя сделать правильный выбор, но все получилось, куда лучше, — Лев останавливается у изножья кровати. — Дмитрий хотел, чтобы ты поняла свое место. Хотел унизить. Наказать. А я подсказал, как сделать это лучше всего.

Горло сжимается так сильно, что становится больно глотать.

— Как ты можешь? — шепчу. — После всего… Я же тебе жизнь спасла.

— Я тебе за это уже отплатил, — спокойно отвечает он. — Мало того что ты получила после развода достаточно, чтобы построить свою фирму, так еще я договорился с Дмитрием, чтобы он не добивал компанию окончательно. Ты ведь за нее так держалась. Так гордилась ею. Дмитрий действительно оставит тебя в покое… после процедуры, конечно.

Внутри все обрывается окончательно.

Бывший муж говорит об том, что собирается разобрать меня по частям, не как о предательстве, а как о сделке, как о смете, как о рабочем вопросе, где нужно просто правильно распределить ресурсы.

А ресурс — я.

— Врачи не сделают этого, — цепляюсь за последнюю слабую надежду. — Они не имеют права.

— Алла, — Лев устало вздыхает и наклоняется ближе. — Не заставляй меня повторять. Дмитрий уже оплатил частную клинику. Хирург лучший. Лишнего говорить никто не будет. Тебя подготовят, возьмут материал, и все закончится.

— Для меня нет.

— С тобой ничего не случится.

— Откуда ты знаешь?! — хриплю, и голос наконец срывается сильнее. — У меня одна почка! Ты вообще помнишь, почему?!

Лев на секунду замирает.

В глазах бывшего мужа мелькает что-то темное, но тут же исчезает:

— Именно поэтому все сделают аккуратно.

Смеюсь.

Тихо.

Беззвучно почти.

Потому что слез уже нет. Или они есть, но организм слишком слабый, чтобы выпустить их наружу.

— Зачем? — спрашиваю еле слышно. — Почему?

— Потому что если приходится выбирать между твоей гордостью и жизнью матери моего сына, — Лев смотрит на меня спокойно, почти безжалостно, — я выберу последнее.

Глава 38

— Как же вовремя ты признался в своем преступлении, — раздается у двери спокойный, до боли знакомый голос.

Вздрагиваю всем телом.

Не потому, что не узнала. Как раз наоборот — узнала сразу. Этот голос успел стать для меня чем-то вроде нитки, за которую можно ухватиться, когда под ногами нет пола, когда воздух в легких превращается в стекло, когда мир окончательно доказывает, что нормальных мужчин, возможно, все-таки не существует. Ну или существуют, но почему-то появляются в самый последний момент, когда ты уже почти успела смириться с тем, что сейчас тебя снова разберут на части. Буквально.

В палату входит Андрей.

В белой рубашке, темных брюках, с напряженным лицом и таким взглядом, от которого у меня внутри все сначала болезненно сжимается, а потом вдруг начинает дрожать. За ним появляется еще один мужчина. Очень похожий на Андрея — те же широкие плечи, тот же упрямый подбородок, такой же тяжелый, внимательный взгляд, только жестче, холоднее, без той мягкости, которая иногда проскальзывает у Андрея, когда он смотрит на меня. Вдобавок второй мужчина старше, на лет пять точно, и глаза у него голубые. Следом за ними заходят двое полицейских.

Вот тут Лев наконец-то бледнеет.

Не просто меняется в лице, не просто напрягается, а именно бледнеет так резко, будто кто-то выдернул из него всю уверенность, весь яд, всю его мерзкую, самодовольную правоту. Он переводит взгляд с Андрея на второго мужчину, потом на полицейских, потом снова на мужчину, похожего на Андрея, и его губы дергаются.

— Что происходит? — Лев делает шаг назад, но тут же будто вспоминает, что должен выглядеть сильным и расправляет плечи. — Объяснитесь, что здесь творится! — отчеканивает бывший муж.

— Происходит задержание, — спокойно отвечает второй мужчина и поправляет манжету белого халата. Голос у него ниже, суше, чем у Андрея. В нем нет ни капли жалости. — А творится ровно то, что вы сами себе устроили.

— Вы! — Лев вдруг кидается к нему, но один из полицейских тут же выставляет руку, останавливая бывшего на полпути. — Вам же заплатили! Вам заплатили, чтобы вы провели операцию, а теперь вы решили соскочить? Да вы понимаете, с кем связались?!

Я смотрю на Льва и почему-то не могу поверить, что когда-то любила этого человека. Вот этот мужчина, дергающийся, злой, испуганный, с перекошенным лицом и глазами, в которых вместо любви, вместо вины, вместо хоть какого-то человеческого чувства плещется только паника, когда-то был для меня всем. Я отдала ему почку. Спасла жизнь. Верила, что он — мой дом.

Господи, какая же я была дура.

— Я не идиот, чтобы участвовать в уголовном деле, — холодно произносит мужчина, похожий на Андрея, и складывает руки на груди. — И уж точно не настолько идиот, чтобы оперировать девушку своего брата по липовым документам и после похищения человека. Вам еще очень повезло, что та дрянь, которой вы накачали Аллу Сергеевну, не навредила ее почке. Мы ждали, когда вы признаетесь сами. Дождались.

Воздух застревает в груди.

Накачали.

Значит, я не ошиблась. Значит, мутная слабость, проваливающаяся темнота, ватный язык, ужасное ощущение, будто тело перестало мне принадлежать, — все это не нервы, не усталость, не моя больная фантазия. Меня действительно опоили. Усыпили. Привезли сюда, чтобы забрать костный мозг для Кристины, будто я не человек, а расходный материал, который можно разрезать, использовать, а потом выбросить.

Андрей оказывается рядом со мной так быстро, что я даже не успеваю моргнуть. Он садится на край кровати, бережно берет мое лицо в ладони и заглядывает в глаза. Его пальцы теплые. Настоящие. Живые.

— Алла, — тихо зовет он. — Как ты себя чувствуешь?

Именно в этот момент ломаюсь окончательно.

Мне больше не страшно, не больно, но то, с какой тревогой смотрит на меня мужчина, которого я игнорировала, задевает за живое. Андрей смотрит на меня не как на проблему, не как на пациентку, не как на женщину, которую нужно срочно спасать ради красивой роли героя, а как на меня. Просто на меня. На Аллу, которая до последнего пыталась держаться, а теперь больше не может.

Слезы сами срываются с моих глаз.

Сначала одна. Потом вторая. Потом их становится слишком много, и я уже не пытаюсь их останавливать. Просто вцепляюсь пальцами в рукав Андрея, будто если отпущу, меня снова утянет в темноту, туда, где Лев, Дмитрий, чужие руки, холодные лампы и страшное слово “донор”.

— Тише, — Андрей притягивает меня к себе, осторожно, чтобы не задеть капельницу. — Все, все хорошо. Ты в безопасности. Слышишь? Ты будешь в порядке. Я рядом.

— Ты… — хриплю, но голос срывается, горло будто наждаком стерли. — Ты пришел…

— Конечно пришел, — он целует меня в висок так коротко, так осторожно, что у меня внутри что-то болезненно сжимается. — Я же обещал.

Лев за спиной вдруг начинает орать.

— Вы должны были ее спасти! — он дергается к мужчине, похожему на Андрея, но полицейские уже берут его под руки. — Вы обещали! Если моя жена умрет, я вас всех уничтожу! Я вам такое устрою!

— Ничего вы больше никому не устроите, — как я понимаю, брат Андрея даже не повышает голос, но Лев почему-то замолкает на секунду. — Вы уже устроили себе сладкую жизнь за решеткой. Очень сладкую. И есть большая вероятность, что остаток этой жизни вы проведете именно там.

— А как же Кристина?! — Лев дергается сильнее, лицо у него перекашивается. — Кристина! Мой ребенок! Вы не понимаете! Она же умрет!