— Я принес тебе фрукты, — указал подбородком на тумбочку, на которой я краем глаза пакет. — Яблоки, виноград. Ты же любишь.

— Любила, — поправила я.

Лев замер. Его глаза сузились.

— Что значит твое “любила”?

— То и значит, — я отвернулась обратно к окну. — Многое из того, что я любила, теперь не имеет значения.

Муж снова промолчал. Молчал долго. Так долго, что я снова сконцентрировалась на стуке капель по стеклу, на биение собственного сердца, которое казалось слишком громким, слишком предательски частым.

В итоге, я поняла, что у Льва закончились темы для разговоров. Его фразы, раньше такие важные для меня: “как ты?”, “поправляйся”, “я волнуюсь”, — начали ощущаться как просто слова. Пустые, бессмысленные, чужие слова. И видимо, муж сам это понял, поэтому перешел к главному.

— Аня, — заявил Лев, при этом его голос стал другим деловым, холодным, каким я никогда раньше не слышала. — Я подал заявление на развод. Ты же сможешь через месяц в суде появиться? Или перенесем заседание?

Именно эта фраза мужа поставила точку в наших с ним отношениях.

Если честно, до последней минуты у меня оставались сомнения. Может, Света просто решила меня разыграть? Может, у Льва нет никакой связи с Кристиной? Может, я все придумала от боли, от страха, от бессилия?

Но сейчас — сейчас все встает на свои места.

Последняя щепка надежды рушится. Остается только пепел.

Закрываю глаза и молчу. Не знаю, что сказать. Правда вежливая, воспитанная девочка, которую вырастила мама, требует что-то ответить. Сказать “да” или “нет”. Согласиться или отказаться.

Но я молчу.

И видимо, молчу слишком долго, потому что Лев поднимается со стула, подходит ближе к кровати, останавливается так, что я вижу его силуэт, даже через закрытые веки. Кожей чувствую, что муж смотрит на меня. Прекрасно ощущаю его тяжелый, изучающий взгляд.

— Ты заснула, что ли? — спрашивает Лев с требовательными нотками в голосе.

Я не хочу его видеть. Не хочу с ним разговаривать. Не хочу даже быть рядом с этим человеком. Вот только даже несмотря на все мое нежелание хоть как-то взаимодействовать со Львом, мои веки сами по себе распахиваются, а взгляд приковывается к лицу мужа — к потрясающему, родному лицу, в которое я когда-то влюбилась без памяти.

И отвести глаз никак не получается.

Боль, которая весь день существовала где-то на фоне, вспыхивает новой яркой вспышкой. Она резко прожигает грудь, горло, глаза. Заставляет задохнуться.

Прохожусь ногтями по ладоням, сжимаю их так сильно, чтобы не разреветься прямо здесь сейчас. Не хочу показывать слабость. Не хочу быть жалкой. Мне нужно остаться сильной… просто сильной, такой, какой я была раньше.

Но это так трудно, когда перед тобой одновременно родной и чужой человек. Так трудно, когда перед тобой предатель, которого ты когда-то настолько сильно любила, что спасла ему жизнь ценой своей.

Тяжело вздыхаю. Легкие наполняются воздухом до самого основания. Даю себе мгновение на то, чтобы собраться с силами, а потом медленно сажусь на кровати. Подтягиваю колени к груди, обнимаю их руками. Смотрю на Льва — прямо, не отводя взгляда.

— Нет, — говорю тихо. — Не заснула.

Муж хмурится. Трет шею — он делает так, когда нервничает или не понимает, что происходит.

— Тогда чего молчишь? — наклоняет голову, пытаясь заглянуть мне в глаза прежде, чем снова посмотреть на меня сверху вниз.

В груди там, где была пустота, появляется открывается рана. Кровоточащая. Болезненная. Заставляющая меня испытывать самую настоящую агонию.

Судорожно вздыхаю, чтобы хоть как-то потушить огонь внутри. Не получается. Ну и ладно.

— Потому что не знаю, что тебе сказать, — произношу глухо, надломлено. — Возможно, я не доживу до нашего развода.

Лев резко поднимает голову. В его серых глазах что-то мелькает. Испуг? Вина? Или просто отражение лампы над моей кроватью?

— Не говори ерунды, — роняет он жестко.

— Но для тебя такой расклад событий будет идеальным, правда? — в моем голосе нет злости. Только усталость. Такая глубокая, что, кажется, она старше меня самой. — Лучший из возможных. Не пришлось бы возиться с судом и разделом имущества. Не пришлось бы сталкиваться со всеобщим осуждением из-за того, что бросил больную жену. Не пришлось бы оправдываться, почему ты живешь с почкой этой самой жены, когда она находится на присмерти. Раз — и все проблемы решины. Ты же об этом мечтаешь?

Глава 3

Лев недовольно поджимает губы. Его рот превращается в тонкую бледную полосу, желваки напрягаются на скулах и начинают играть на щеках. Муж смотрит на меня сверху вниз — с высоты своего роста, с высоты своего здоровья, с высоты своего предательства. Долго смотрит, кажется, проходит целая вечность, прежде чем он жестко выпаливает:

— Да что ты такое говоришь?! Я никогда тебе зла не желал. Никогда!

Смотрю прямо в глаза “обидчику”, который искренне верит в собственную правоту, и вижу, как в них мелькает досада. Не сомневаюсь, Лев считает, что я сошла с ума, раз говорю нечто подобное. Уверена, ему кажется, что я веду себя некрасиво, неблагодарно, неправильно. Как будто это я должна перед ним извиняться за то, что посмела заболеть и стать для него обузой.

Но если честно, мне плевать на чувства мужа.

Я пытаюсь понять: как мне будет лучше? Как стоит прямо сейчас поступить?

Хочется рассмеяться в лицо мужу — громко, истерично, чтобы этот смех разнесся по всей больнице.

Хочется плакать, уткнувшись в подушку, а для этого нужно, чтобы муж ушел и никогда не возвращался.

Хочется смириться и просто кивнуть: “Хорошо, Лев, как скажешь. Я подпишу все, что нужно и на суд приду, если, конечно, до него доживу”.

Но вместо того, чтобы поддаться любому из низменных, демонстрирующих мою слабость, желаний, смотрю мужу прямо в глаза, в упор, и задаю единственный вопрос, который имеет сейчас значение:

— Да ладно, ты не желал мне зла? — мой голос звучит тихо, но в тишине больничной палаты каждое слово бьет наотмашь. — А как назвать то, что сейчас происходит? Зачем ты ко мне пришел и все это на меня вываливаешь, если зла мне не желаешь? — сарказм так и сочиться из моих слов. То, как ты со мной поступаешь… ты же бросаешь меня….

Лев открывает рот, чтобы что-то сказать, но я не даю ему. Просто поднимаю руку вверх, останавливая изречения мужа.

— Боже, Лев, ты действительно бросаешь меня после того, как я тебе жизнь спасла? — смотрю на мужа… на человека, который пришел сообщить мне “новость” о разводе и поверить не могу, что передо мной человек, которого я так сильно любила, что отдала ему часть себя… буквально. — Ты бросаешь меня в тот момент, когда я больше всего на свете в тебе нуждаюсь?

Кажется, у моего дорогого мужа все-таки немного совести осталось. Именно поэтому он отводит взгляд, но… всего на мгновение, на одну жалкую, ничтожную секунду. Я вижу, как дергается его кадык, как Лев сглатывает, будто пытается проглотить ком, застрявший в горле. А в следующее мгновение он снова смотрит на меня с полной уверенностью в своей правоте. Я вижу эту уверенность в каждом его движении, в том, как он расправляет плечи, как вскидывает подбородок, и мне становится… тошно.

Я могу лишь смотреть на Льва и пытаться понять: как я могла выбрать этого человека? Как я могла посвятить ему десять лучших лет своей жизни? Как я могла отдать ему часть себя, даже не думая о последствиях?

А последствия теперь висят надо мной, примерно как тяжелый штатив для капельницы, который стоит у моей кровати. Моя жизнь теперь — на волоске. У меня осталась одна почка. Одна-единственная, которая может не справиться с двойной нагрузкой. Врачи сказали прямо сегодня утром, перед тем как муж вошел в палату: “Анна, все зависит от вашего организма и правильно подобранного лечения. Сейчас мы назначаем вам сильные иммуносупрессоры и препараты, поддерживающие функцию почки. Если не поможет — придется делать новую пересадку. А с вашей группой крови и совместимостью…”. Они не договорили, но я и так все поняла. Донора могут не найти. Или мой организм отторгнет чужую почку. Или я просто не дождусь.