Я же могу лишь смотреть на него… на человека, которого так сильно любила, и не узнавать.

Муж вылил на меня только что столько грязи, столько жестокости, столько равнодушия, а единственное, что я могу я, — это сидеть и смотреть на него. Никак не получается поверить, что человек, стоящий передо мной, действительно был мне настолько дорог, чтобы я отдала ему свой орган. А теперь он берет и просто бросает меня. Бросает, когда я больше всего в нем нуждаюсь. Бросает ради малолетки, которая каким-то образом привлекла его внимание.

Нет, я, конечно, понимаю — каким. Кристина красивая девушка. Эффектная. С третьим размером груди и тонкой талией. С глазами, которые смотрят на тебя широко, невинно, снизу вверх, с обожанием, при этом еще и длинные ресницы хлопают. Моя племянница умеет нравиться, умеет очаровывать, умеет делать так, чтобы мужчины теряли от нее голову.

Я по сравнению с ней… хоть и худощавая, но все-таки тощая. А теперь еще уставшая, больная, с синяками под глазами и без грамма косметики на лице.

Вот только одного я все равно не могу понять: каким образом Лев клюнул на Кристину? Что он в ней нашел? И когда? Когда у них все началось? До того, как Лев попал в больницу или после? Но если честно, мне кажется, я знать не хочу. Потому что, боюсь, что правда принесет мне еще больше боль. Мой мир и так превратился в бездну. Черную, холодную, бесконечную. Не нужно нырять еще глубже.

Единственное, что мне хочется знать — то, о чем я спрашиваю, глядя мужу прямо в глаза:

— А мне что прикажешь делать? Что ты прикажешь делать мне, пока ты живешь свою лучшую жизнь?

Лев моргает, его брови взлетают.

— Тебе нужно о своем здоровье подумать, — говорит так, будто объясняет прописные истины глупому ребенку. — Понять, как тебе встать на ноги, выздороветь, а только потом уже строить свою лучшую жизнь. Ты не переживай, когда выйдешь из больницы, тебя будет ждать квартира. Мы с Кристиной переедем в загородный дом. Обустроим там наше семейное гнездышко, заведем детей… — он сам обрывает себя, наверное, видит гнев, который вспыхнул в моих глазах. Замолкает на секунду, смотрит на меня несколько секунд, при этом в его глазах не появляется ни капли сожаления. Ни капли. — В общем, со всем этим потом разберемся. Сейчас план такой: мы с тобой разводимся, я женился на Кристине, а ты… — он отводит взгляд, пожимает плечами и добавляет небрежно, будто говорит о погоде на завтра: — а ты… ну… не болей.

Глава 5

Смотрю на мужа и не могу поверить своим ушам.

Он собирается переезжать с моей племянницей в наш загородный дом?

В тот самый дом, который мы когда-то с ним строили?

В тот самый дом, который мне был так дорог?

Перед глазами встают картинки прошлого. Яркие, живые, болезненные. Я помню каждый день, каждую минуту, каждый гвоздь, который мы вбивали в эти стены. Мы купили участок, когда Лев только начал вставать на ноги в бизнесе — еще до того, как мы начали работать вместе, задолго до того, как проявилась болезнь и я отдала ему свою почку. Тогда все было по-другому. Тогда прошло только пару лет с нашей свадьбы. Тогда муж еще любил меня. Тогда мы еще верили в будущее.

Мы выбирали проект дома вместе. Сидели по вечерам над каталогами, пили чай с печеньем и спорили: где будет спальня, где кухня, а где детская. Лев хотел, чтобы детская была на втором этаже, с большими окнами и выходом на балкон. “Чтобы дети могли дышать свежим воздухом”, — говорил он, обнимая меня за плечи. А я хотела, чтобы комната для будущих малышей была рядом с нашей спальней. “Чтобы я слышала, если они проснутся ночью”, — ответила ему тогда, а Лев рассмеялся, поцеловал меня в макушку и согласился.

Потом началось строительство. Я приезжала на участок каждый день, даже когда шел дождь. Стояла среди голых стен и бетонных перекрытий и “видела”, как по ступенькам будут бегать наши дети — босиком, с мокрыми после душа волосами, с громким смехом, от которого звенит в ушах, — представляла, как повешу на стены в коридоре их рисунки — кривые, нелепые, но такие родные, — визуализировала, как поставлю в гостиной большой диван, на котором мы будем валяться всей семьей по воскресеньям и смотреть дурацкие фильмы.

Я сама выбирала обои. Ездила по магазинам, перебирала образцы, прикладывала к стенам, сомневалась, возвращалась и меняла решения. В спальню я выбрала нежные, персиковые — чтобы утром просыпаться в тепле. В гостиной — светлые, с мелкими цветочками, как в бабушкином доме, где мне было так хорошо в детстве. А в детской… в детской я хотела сделать стены с рисунком. Заказала художника, который расписал их вручную — лесными зверями, птицами и маленькими домиками. Я тогда плакала, когда увидела готовую работу. Потому что это был уже не просто дом. Это была мечта.

Я выбирала мебель. Кровати, столы, стулья — все, каждую мелочь. Ездила на фабрики, торговалась с продавцами, заказывала доставку и сама встречала грузчиков. Лев тогда много работал, и все хозяйство лежало на мне. Но я не жаловалась. Мне нравилось. Я чувствовала, что создаю что-то важное. Не просто дом, а место, где мы будем жить долго и счастливо. Где наши дети будут делать первые шаги по этому самому полу, который я выбирала три месяца. Где мы будем встречать старость вместе, сидя на веранде, глядя на закат.

Помню, как мы въезжали. Как Лев взял меня на руки и перенес через порог. Как я смеялась и кричала: “Осторожнее, ты меня уронишь!” А он отвечал: “Никогда”. Как мы открыли шампанское на кухне и пили прямо из горла, потому что не нашли бокалы. Как потом танцевали под музыку из телефона в пустой гостиной, и я думала: вот оно, счастье. Я нашла его. Оно здесь, в этом доме, в этом мужчине, в этой минуте.

Я “видела”, как наши будущие дети бегают по лужайке перед домом. Я знала, где посажу качели — под старым дубом, который мы специально сохранили, когда расчищали участок. Я знала, где будет песочница — в тени, чтобы малышам не напекло головы. Я знала, как повешу гирлянды на веранде к лету, и мы будем сидеть там вечерами, пить чай с мятой и смотреть на звезды.

Этот дом был не просто зданием. Это была моя жизнь. Моя вера. Моя любовь, построенная из кирпичей, досок и тысяч маленьких деталей, которые я собирала по крупицам.

А теперь Лев хочет жить там с Кристиной. Хочет водить ее по комнатам. Спать в нашей спальне. Сидеть на моем диване. Смотреть на мои обои. Растить ее детей в детской, которую я создавала для своих.

Не говоря уже о том, что последняя фраза мужа — “ну… не болей” — звучит для меня издевательством. Небрежным, равнодушным, пошлым. Ощущается, как плевок в душу… как удар ножом в спину, когда ты уже лежишь на земле.

Это становится последней каплей.

Во мне что-то перегорает. Предохранитель, который держал меня все это время в более или менее адекватном состоянии… держал, когда сестра просила уступить мужа, когда муж признавался в любви к племяннице, когда объяснял, что не обязан мне своей жизнью, — сгорает. Начисто. Бесповоротно.

Не помню, как вскакиваю с кровати. Мое тело движется само, будто здоровое, будто нет ни больной почки, ни капельницы, ни проклятой слабости. Адреналин заливает все внутри, и я даже не чувствую, как дергается игла в руке.

Размахиваюсь — широко, сильно, от души — и бью мужа по лицу. Ладонью, не кулаком, но так, что голова у Льва дергается в сторону. Пощечина выходит звонкой, влажной, настоящей.

— Ты… — голос срывается на крик. — Ты!

Лев замирает. Трогает щеку, смотрит на меня с удивленно, как на сумасшедшую. Но я уже не контролирую себя. Срываюсь. Наконец-то. Наконец-то перестаю быть удобной, тихой, благодарной женой, которая все понимает, всех прощает и только плачет в подушку по ночам.

— Как ты смеешь?! — ору, слезы начинают течь по лицу, но я их не вытираю. — Как ты смеешь говорить мне “не болей” после всего?! После того, как я отдала тебе почку?! После того, как я десять лет строила с тобой жизнь?! После того, как я поверила тебе, как любила тебя, как… как…