Кристина резко разворачивается в мою сторону, делает шаг ко мне. Второй. Быстро сокращается разделяющее нас расстояние. Становится почти вплотную.

— Ты меня растила, — говорит она. — Ты была для меня как мать. Я была для тебя как дочь. Ты мне должна, тетя Аля. Ты мне должна, как земля колхозу. Понимаешь? Должна! Потому что без тебя я умру!

Смотрю на нее, на Льва, который стоит в стороне, скрестив руки на груди, и взирает на свою жену… как на идиотку… как на больную… как на чужую?

Не пойму. Да и не хочу понимать.

— А ты, — Кристина оглядывается на Льва. — Ты почему молчишь? Скажи ей! Скажи, что она обязана! Скажи, что без нее я умру! Скажи, что наш сын останется без матери!

Лев как-то обреченно качает головой и молчит. Потом переводит взгляд на меня. И в его глазах появляется что-то… что-то, чего я раньше не видела. То ли стыд. То ли усталость. То ли просто безразличие.

— Кристина, прекрати, — говорит он тихо. — Не здесь. Не сейчас.

— А где?! — племянница кричит, топает ногой, размахивает руками, совсем как девочка, которая не получила желаемую куклу. — А когда?! Когда я умру?! Тогда ты разрешишь мне поговорить с ней?!

Лев опускает глаза, смотрит в пол. А Кристина мигом теряет свой пыл, но все равно продолжает выговаривать своему мужу прилюдно.

— Ты всегда такой, — она плачет, вытирает слезы тыльной стороной ладони, размазывает тушь по щекам. — Всегда молчишь! Всегда уходишь в сторону! Всегда делаешь вид, что ничего не происходит! А я умираю! Слышишь?! Я умираю, а тебе все равно! Тебе всегда было все равно! И на меня, и на сына, и на тетю Аллу, когда она лежала в больнице — тебе тоже было все равно! Тебе плевать на всех, кроме своей шкуры.

Лев поднимает голову, при этом в его глазах появляется что-то, напоминающее… сожаление? Или согласие с обвинением жены?

— Ты была права, — шепчет Кристина, снова глядя на меня. — Ты была права во всем. Он не умеет любить. Он умеет только брать. Сначала у тебя — почку. Потом у меня — молодость. А потом… потом ему станет скучно. И он пойдет искать новую пассию.

Кристина резко замолкает. Всхлипывает. Вытирает нос — некрасиво, по-детски, не так, как раньше.

— Но это неважно, — говорит она. — Неважно, какой Левушка. Важно то, что я люблю его. И что не хочу умирать. И что без тебя, тетя Аля, я умру. Ты можешь спасти меня. Ты должна спасти меня. Потому что ты — моя семья. Потому что ты — моя тетя. Потому что ты — моя мать, пусть и не родная, но самая родная на свете.

Открываю рот.

Закрываю.

Не знаю, что сказать.

Да и хорошо, что не успеваю ничего придумать, потому что сзади раздается другой голос — спокойный, твердый, профессиональный:

— Даже если бы Алла Сергеевна хотела стать вашим донором, девушка, — говорит Андрей Викторович, подходя ко мне, — она бы все равно не смогла.

Все замирают.

Перевожу взгляд на главного врача, который вышел чуть вперед и все свое внимание направил лишь на Кристину.

— Пациенты, у которых одна почка, — продолжает он, — неважно, здоровые они или нет, донорами не становятся. Это медицинское противопоказание. Строгое. Независимо от того, какой орган нуждается в пересадке. Костный мозг, почка, печень — неважно. Одна почка — автоматически исключает человека из списка доноров. Это закон. И никакие родственные связи, никакие слезы, никакие мольбы его не отменят.

Глава 15

Андрей Викторович извиняется перед гостями. Коротко, сухо, по-врачебному. Говорит: “Простите, нам нужно поговорить наедине. Неотложный вопрос”. Хватает меня за локоть и ведет к выходу из зала.

Я не сопротивляюсь. Иду за ним как во сне — на ватных ногах, с пустой головой, с комом в горле, который никак не проглатывается.

Лев дергается следом. Протягивает руку. Хочет меня остановить, но Кристина вцепляется в него словно клещами… вцепляется и не отпускает. Обхватывает руку своего… своего!... мужа, прижимается ко Льву всем телом, шепчет что-то на ухо. Она боится, что он уйдет за мной. Боится, что останется одна. Боится, что я перетяну его на свою сторону. И одновременно с этим мечет в меня полные ненависти, злобы, отчаяния взгляды.

Я вижу их, чувствую кожей. Но не подаю вида, что они меня хоть как-то задевают.

Не хочу давать Кристине такого удовольствия — знать, что у нее есть хоть небольшая власть надо мной, все-таки она была права, когда кричала во всеуслышание, что я вырастила эту девочку.

— Вы в порядке? — тихо спрашивает Андрей Викторович, когда мы выходим в коридор.

— Нет, — отвечаю честно. — Но выживу.

Мужчина коротко хмыкает, но не говорит ничего. Просто берет меня под руку и ведет дальше — к лифту, к выходу, к свежему воздуху, который мне сейчас нужен больше всего.

На улице тихо.

Осень ночью полностью вошла в свои права, холодный ветер обдувает лицо, волосы, плечи. Я в вечернем платье, без пальто, без шали выскочила следом за Андреем Викторовичем, даже не подумав, что по хорошему нужно утеплиться. Благо, мужчина замечает, что я почти мгновенно замерзаю. Снимает с себя пиджак — темный, дорогой, пахнущий табаком и чем-то еще, чем пахнут мужчины, которые заботятся о других. Накидывает мне на плечи.

— Спасибо, — говорю, кутаясь в него. Пиджак огромный, почти походит мне до колен.

— Не за что, — отвечает главный врач. И помолчав пару секунд, спрашивает: — Дышите?

Только сейчас замечаю, что не дышу. Забыла. Сделала несколько шагов и забыла, что легким нужен воздух, что кислород нужен каждой клетке моего тела, что если не дышать, то можно упасть в обморок прямо здесь — посреди больничной парковки.

— Дышу, — вру.

Мужчина не верит. Смотрит на меня внимательно, спокойно, по-врачебному своими серыми глазами и…. начинает считать:

— Вдох — раз, два, три. Задержка — раз, два. Выдох — раз, два, три, четыре.

Я слушаюсь. Делаю, что он говорю. потому что чувствую, что если ослушаюсь упаду. Или заплачу. Или закричу. Или все сразу.

— Не переживайте, — говорит он, когда мое дыхание выравнивается. — Даже если бы вы захотели стать донором — ни один врач не взялся за такую пересадку. Вы в любом случае в безопасности. Не знаю, о чем они думали и на что рассчитывали, когда пришли к вам. Но их план не имел шансов с самого начала.

— Вы знаете, что с ней? — спрашиваю тихо, не знаю, зачем мне эта информация.

Но сейчас она мне кажется жизненно необходимой.

— С вашей племянницей?

Киваю.

Мужчина молчит. Смотрит на меня изучающе, будто решает, стоит ли говорить.

— Могу узнать, — говорит наконец. — Хотите?

Колеблюсь всего секунду.

— Да.

Андрей Викторович ведет меня обратно в больницу. Вот только руку с моей поясницы не убирает. Я тоже не пытаюсь освободиться, ладонь мужчины, его тело придают мне сил. Боюсь, что если их не станут, я окончательно скачусь в бездну, наполненную отчаянием, а мне и без того все еще холодно.

Сначала мы проходит через холл, мимо охраны, под любопытными взглядами дежурной медсестры. Потом оказываемся в лифте. Мужчина нажимает кнопку третьего этажа. Двери закрываются — и мы остаемся вдвоем в маленькой металлической кабине.

По идее, у меня все внутри должно трепетать, потому что мужчина, с которым я наедине, в тишине, в закрытом пространстве он держит меня за талию, а я ощущаю его дыхание рядом… совсем близко.

Но я… ничего не чувствую.

Ничего, кроме пустоты. И усталости. И желания лечь и заснуть. Чтобы не видеть ничьих лиц, не слышать ничьих голосов, не думать ни о чем.

Лифт останавливается.

Двери открываются.

Мы выходим в коридор, в котором светлые стены, плиточный пол, запах лекарств и дезинфекции. Знакомый запах. До боли знакомый. Я провела в нем три месяца. Три месяца находилась на третьем этаже, в палате с видом на парк. Три месяца лежала под капельницами, под аппаратами, под наблюдением врачей. Три месяца, пока моя жизнь висела на волоске.