— Я часто здесь бывала, — говорю тихо, не знаю зачем.

— Знаю, — отвечает Андрей Викторович. — Я вас прекрасно помню еще с тех времен, когда вы были моей пациенткой, если вы не заметили.

Кабинет Андрея Викторовича находится в конце коридора, напротив ординаторской. В скором времени нас встречает темная дверь из натурального дерева, табличка с фамилией и должностью. Я заходила сюда много раз, когда ждала результатов анализов, когда плакала, не в силах сдержаться, когда смотрела в одну точку и думала — как жить дальше, если жить хочется, а сил нет.

Мужчина открывает дверь ключом.

Мы заходим внутрь, и я понимаю, что в его кабинете ничего не поменялось.

Большой письменный стол из светлого дерева все еще стоит у дальней стены, на столе — компьютер, стопка папок, несколько медицинских журналов, кружка с остывшим чаем. Стул у Андрея Викторовича удобный, кожаный, на колесиках. Стеллажи с книгами вдоль стен заполнены медицинскими справочниками, монографиями, толстыми томами в твердых обложках. На окне даже стоит цветок в горшке. За окном — ночь, фонари, пустая улица.

А еще в кабинете есть диван. В углу. Обитый темно-зеленой тканью.

Я сидела на нем много раз. Сжимала пальцы, смотрела в пол, слушала, что говорит врач, а потом выходила в коридор и плакала — в туалете, чтобы никто не видел. Или не плакала — смотря какой был день.

— Садитесь, — говорит Андрей Викторович, указывая на диван.

Слушаюсь и сажусь. Ноги дрожат. На моем состоянии сказывается долгий день, каблуки, напряжение, которое я даже не замечала, пока не села. Руки трясутся — прячу их в складках платья, сжимаю в кулаки, делаю вид, что все нормально.

Андрей Викторович садится за компьютер. Включает его. Ждет, пока загрузится система.

— Давайте данные, — говорит. — Фамилия, имя, отчество. Дата рождения.

Называю на автомате — четко, по слогам, как диктуют в регистратуре:

— Ларина Кристина Дмитриевна. Двадцать пятое марта… — называю год рождения.

Мужчина кивает. Вбивает в компьютер.

— Замужем? — уточняет. — Фамилию не меняла?

Вспоминаю. Кристина вышла замуж за Льва. Скорее всего взяла его фамилию. Мою фамилию — которую я носила десять лет. Мою. А теперь моя племянница — Кристина Ветрова.

— Ветрова, — говорю. — Кристина Дмитриевна Ветрова. Та же дата рождения.

Вбивает.

Компьютер думает несколько секунд. Андрей Викторович смотрит на экран. Читает. Открывает какие-то вкладки. Потом у него взлетают брови.

Мужчина молчит. Долго.

— Что там? — не выдерживаю.

— Я все расскажу вам, конечно, — говорит Андрей Викторович после долгой паузы. Отворачивается от экрана, садится так, чтобы видеть меня целиком. — Медицинскую тайну я могу нарушить только с согласия пациента или его родственников. Но в данном случае…

— В данном случае она сама пришла ко мне, — заканчиваю за него. — Сама рассказала, что умирает. Так что тайны никакой нет.

— Тогда я отвечу на любые ваши вопросы, — кивает он. — И помогу, чем смогу. Но вы мне будете должны.

Ощетиниваюсь.

Внутри все сжимается в тугой, болезненный ком. Злость поднимается откуда-то из глубины, из тех мест, где прячутся страх и усталость.

— Как это “должны”? — спрашиваю резко. — Что я буду “должна”? — последнее слово буквально выплевываю.

Мужчина не отводит взгляда. Его серных достаточно серьезных глазах, мелькает что-то теплое… что-то, от чего моя злость начинает таять.

— Свидание, — говорит тихо. — Одно свидание. Вы мне будете должны свидание.

Замираю.

— Вы же все время отказывались, — добавляет он с легкой улыбкой. — А теперь не откажете. Потому что я вам нужен.

Глава 16

Открываю рот, чтобы что-то сказать, но слова застревают где-то в горле.

Смотрю на Андрея Викторовича, на его спокойное лицо, в серые глаза мужчины, в которых нет ни тени сомнения или насмешки, и не могу поверить в то, что он только что сказал. Мужчина, который когда-то был моим врачом, который держал меня за руку, когда я боялась заснуть и не проснуться, который говорил мне “вы справитесь” в самые темные ночи… этот мужчина зовет меня на свидание? Да как нет…

Нет, бывало, конечно, что я фантазировала о Андрее Викторовича, пока в одиночестве пыталась справиться с болезнью: думала, что между нами действительно может проскочить какая-то искра, какое-то напряжение и к чему все это может привести, но быстро отметала эти идеи, а потом и вовсе заперла свое сердце за семью замками. Сейчас же, когда мужчина действительно приглашает меня на свидание, я чувствую себя… странно. Нехорошо. Будто земля уходит из-под ног, будто все, что я считала правильным и устойчивым, вдруг начинает шататься.

— Вы же… вы же мой врач, — выдыхаю я, при этом мой голос звучит тише, чем мне хотелось бы. — Лечащий врач. Точнее, были им. Но все равно…

— Я уже давно не ваш врач, — перебивает он мягко, но твердо. — Если у нас все получится, а у вас что-то случится со здоровьем, я переведу вас к кому-то из своих коллег. Замечательный доктор есть на втором этаже, женщина, очень опытная. Или в соседнем корпусе принимает профессор, который специализируется именно на вашем случае. Я не держусь за пациентов, Алла Сергеевна. Тем более — за тех, кто уже давно здоров, — в голосе мужчины нет обиды или раздражения, только спокойная констатация факта. Он говорит обо мне и о моей судьбе так, будто речь идет о чем-то обыденном: перевести документы, передать карту, подписать бумаги. Никакой драмы. Никакого нажима.

И это почему-то заставляет меня сдаться.

— Ладно, — говорю, сама не веря своим ушам. — В любом случае неважно. Одно свидание ничего не изменит. Ну, сходим куда-нибудь. Кофе попьем. Ничего страшного не случится.

Черт! Я это вслух сказала?! Судя по тому, как мужчина легко, почти незаметно улыбается, да, вслух. Кровь приливает к моим щекам, отвожу взгляд, но все равно краем глаза вижу улыбку Андрея Викторовича — краешки его губ приподнимаются, в глазах появляется что-то живое, теплое.

— Ну да, — кивает он. — Ну да. Конечно.

Почему-то мне кажется, что он знает что-то, чего не знаю я. Но я не хочу забивать голову этими мыслями — у меня и так сегодня был слишком долгий день, слишком много эмоций я испытала, слишком много откровений выслушала. Поэтому глубоко вдыхаю, беру себя в руки и снова поднимаю глаза на Андрея Викторовича. Вижу, что мужчина до сих пор улыбается, смотрят на меня так мягко, словно я статуэтка, которая может в любой момент разбиться, но решаю на этом не концентрироваться, выдыхаю.

— Рассказывайте уже, — говорю, откидываясь на спинку дивана и чувствуя, как спина наконец-то расслабляется. — Что с ней? Что с Кристиной? Почему ей нужна пересадка костного мозга?

Андрей Викторович какое-то время еще смотрит на меня, после чего просто коротко кивает и снова поворачивается к компьютеру. Пробегается глазами по экрану, открывает какие-то вкладки, листает. Потом вздыхает и начинает говорить — спокойно, профессионально, как будто читает лекцию студентам-медикам:

— Обширное поражение костного мозга, — произносит он медленно, будто пробуя каждое слово на вкус. — Апластическая анемия. Тяжелая форма. Есть запись из другой клиники, что диагноз был поставлен три месяца назад. Затем ваша племянница перевелась к нам. Сейчас она на поддерживающей терапии.

— И что это значит? — спрашиваю, хотя уже догадываюсь об ответе.

— Это значит, что ее костный мозг перестал вырабатывать клетки крови в нужном количестве. Красные, белые, тромбоциты — все падает. Без лечения… без пересадки костного мозга… она не проживет больше полугода. В лучшем случае.

Закрываю глаза.

Полгода.

У Кристины есть полгода, а она ведет себя как законченная эгоистка. Приходит ко мне в офис, кричит, требует, бросается на шею, пытается давить на жалость, на родственные чувства, на воспоминания о том, как я растила ее, как считала своей дочерью. И ни разу… ни разу!… не сказала: “Прости меня, тетя Аля. Я была неправа. Я виновата перед тобой. Но я умираю, и ты — моя последняя надежда”.