Я смотрела на эти фотографии и не верила своим глазам. Как это произошло? Когда они успели пожениться? Почему? Почему именно Кристина выбрала моего мужа? Почему не кого-то другого? Сколько тысяч мужчин вокруг — неужели нельзя было выбрать одно из них? Зачем было лезть в мою семью? Зачем было разрушать мою жизнь?

Через какое-то время я наткнулась на еще кое-какие фотографии… фотографии, на которых моя племянница, застыла с огромным животом. Кристина стояла на фоне загородного дома, благо, не моего, гладила свой круглый живот и улыбалась. Подпись под фото гласила: “Мы ждем тебя, наш малыш. Спасибо за счастье, любовь моя”. И тег — Лев.

Я смотрела на живот Кристина и не могла дышать.

Она собралась родить ребенка от моего бывшего мужа. Ребенка, которого у нас так и не получилось привести в этот мир. Ребенка, которого возможно теперь у меня не получится выносить из-за того, что моя почка слишком плохо функционирует.

Эти двое не просто предали меня. Они стерли меня из моей же жизни.

Я чувствовала себя опустошенной, глядя на их совместные фотографии. Меня не покидало ощущение, будто кто-то вынул из меня все — и душу, и сердце, и память, и надежду. Осталась только пустая скорлупа, которая способно только на то, чтобы наблюдать за чужим счастьем.

Пока я боролась за свою жизнь, эти двое жили, строили планы, женились, рожали детей. Пили шампанское. А я… я просто выживала. Выживала и смотрела на их фотографии. Потому что не могла оторваться. Потому что хотела сделать себе еще больнее. Потому что была той еще мазохисткой.

Прямо сейчас как никогда понимаю, что нужно было просто заблокировать их всех, сразу как только увидела первые фотографии. Удалить, запретить появляться в моей ленте, вычеркнуть предателей из своей жизни. Не мучить себя. Не смотреть на это чужое счастье, построенное на моем горе. Не ворошить прошлое, которое уже не вернуть.

Но я не сделала этого.

Я продолжала заходить на страницу Кристины. Продолжала смотреть. Каждый день. Каждую ночь. Листала ленту, рассматривала фотографии, читала подписи. Причиняла себе боль. Зачем-то. Наверное, хотела убедиться, что все это правда. Наверное, надеялась, что однажды увижу, как их счастье рушится. Наверное, просто не могла остановиться — как человек, который ковыряет старую рану, не давая ей зажить.

Я смотрела, как Кристина обустраивает новый дом.

Смотрела на то, как она любит моего мужа, как они целуются на камеру, как он дарит ей цветы, как говорит ей те же слова, которые когда-то говорил мне: “Ты — моя жизнь”, “Я никогда тебя не брошу”, “мы будем вместе всегда”, как Лев смотрит на нее с той же нежностью, с которой когда-то смотрел на меня.

Смотрела и умирала внутри. Каждый раз. Заново.

Но не могла остановиться.

Пока наконец-то не отболело, пока я не закрыла эту главу своей жизни. Навсегда.

И только после этого я заблокировала всех и вся.

Кристину — в первую очередь. Льва — сразу следом. Свету — тоже. Все общие знакомые, которые могли бы передавать мне новости о них, тоже пошли под одну гребенку. Я вычеркнула их всех из своей жизни. Раз и навсегда. Потому что больше не могла. Потому что каждый раз, когда видела их имена, меня тошнило. Потому что каждый раз, когда думала о них, внутри открывалась старая рана.

Мне не нужно было знать, как у них дела. Не нужно было видеть их счастливые лица. Не нужно было слышать о том, какая у них была красивая свадьба или какой у них родился замечательный ребенок. Мне не нужно было знать, счастливы ли они. Или несчастливы. Или живут душа в душу. Или уже ненавидят друг друга.

Мне нужно было одно — забыть.

И я забыла. Почти.

Три года строила новую жизнь. Три года не вспоминала знакомые имена. Три года была свободна — от боли, от обиды, от чувства вины, от жалости к себе.

Я работала, создавала фирму, обустраивалась, жила — по-настоящему жила.

А теперь прошлое, которое я вычеркнула из своей жизни, вернулось и… стоит за моей спиной.

Глава 8

Стоит мне снова подумать о Кристине, как я тут же вспоминаю про Свету… про сестру, с которой мы были с детства удивительно близки.

Света… сестра… она пыталась “наладить” со мной отношения… как умела, как могла.

Сначала звонила. Много раз. Десять, двадцать, тридцать раз за день. Я не брала трубку. Тогда она начала писать. Длинные сообщения, полные извинений и оправданий. Полные слезных смайликов и просьб о прощении.

“Аллочка, прости меня, я была не права. Я просто хотела, чтобы моя дочь была счастлива. Я не думала, что будет так больно тебе. Ты же понимаешь, материнское сердце — оно не может желать ребенку зла. Кристиночка просто влюбилась. А Лев… ну что Лев? Он мужчина, он сам все решил. Аллочка, ну пожалуйста, не молчи. Ты же моя сестра”.

Я читала сообщения когда-то самого близкого моего человека и чувствовала только пустоту. Потому что в них не было ни капли настоящего раскаяния. Только оправдания. Только попытки переложить вину на других. Только “Кристиночка влюбилась”, “Лев сам решил”, “материнское сердце”.

А где было твое сестринское сердце, Света? Где оно было, когда ты пришла ко мне в больницу просить уступить мужа? Где оно было, когда ты встала на колени и умоляла меня отойти в сторону, чтобы твоя дочурка была счастлива? Где оно было, когда ты смотрела на меня свысока и говорила, что Лев все равно меня бросит?

Все эти вопросы я хотела задать сестре, но по факту они улетали в пустоту.

Когда я выписалась из больницы, Света совсем оборзела и пришла ко мне домой. Стояла под дверью, звонила в звонок. Сначала раз в пять минут, потом непрерывно. Я не открывала. Тогда она начала кричать через дверь:

— Алла, открой, давай поговорим по-человечески! Ты же моя сестра! Неужели ты не можешь простить меня?! Ну сколько можно дуться? Столько времени уже прошло! Дай мне шанс все исправить!

Я сидела на кухне, пила чай и слушала ее голос.

Как сейчас помню, что чай был горьким — я совсем забыла про сахар, когда готовила его под завывания дверного звонка, а в груди оказалось пусто. Потому что не было в крике Светы настоящей боли, было только раздражение. Считывалось лишь: “Ну сколько можно?”, “Ты моя сестра, ты не имеешь права дуться”, “Ты мне обязана как земля колхозу”.

Не открыла.

Не простила.

Не забыла.

Но Света не сдалась. Понятия не имею, как она прознала, что я открыла новую фирму, когда отсудила приличный кусок у бывшего муженька, но в итоге сестрица начала приходить к моему новому офису. Поджидала на улице у входа. Пыталась перехватить, когда я направлялась домой после тяжелого рабочего дня. Я проходила мимо, не глядя на нее, не замедляя шага. Она хватала меня за руку, тянула назад, умоляла:

— Алла, ну пожалуйста, выслушай! Лев сам во всем виноват, я тут ни при чем! Кристина просто влюбилась, разве за любовью уследишь? Ну что ты такая злая? Ну не будь ты такой каменной!

Я выдергивала руку. Смотрела на нее. Молча. С минуту. А потом уходила. Быстро. Не оглядываясь. Слезы душили меня, но я не плакала. Потому что если бы заплакала — это значило бы, что она меня все еще может достать. А я не хотела давать сестре подобную власть над собой.

В конце концов она прислала мне письмо. Настоящее, бумажное. В конверте с маркой, с ее обратным адресом. Я долго держала его в руках, не решаясь открыть. Потом все-таки вскрыла. В нем было много слов. О том, как она сожалеет. О том, как скучает. О том, что семья — это самое важное. О том, что мы должны держаться вместе, потому что мы — сестры. О том, что время лечит. И что она будет ждать меня столько, сколько нужно.

Я прочитала письмо. Перечитала дважды. Подумала несколько минут. Вспомнила слова сестры, которые она сказала в больнице: “Твой Лев все равно тебя бросит”. Вспомнила ее глаза, когда она смотрела на меня свысока. Вспомнила, как Света встала на колени, а потом отряхнула джинсы и пошла дальше — жить своей жизнью, в которой для меня не осталось места. А я ведь тогда была больна… на грани между жизнью и смертью. После чего взяла письмо дрожащими руками и порвала его на мелкие кусочки. Медленно. Аккуратно. Полоска за полоской. Бумага хрустела под пальцами. Это был конец. Точка.