Я могу умереть. Не завтра, не через месяц, но если моя единственная почка откажет — я просто уйду. Тихо. В этой же больнице. Без криков, без драм, без права на второй шанс. Все, что у меня останется — это больничная палата, красная пижама в клеточку и воспоминания о том, как я отдала все человеку, который сейчас стоит у моей кровати и не может смотреть мне в глаза.

А Лев… Лев свой второй шанс получил. От меня. И теперь, когда я лежу здесь, когда моя жизнь висит на волоске, пришел, чтобы добить меня. Не ножом, а словом. Не ударом, а предательством.

— Ну прости, — муж равнодушно, небрежно, почти скучающе пожимает плечами. — Мне выдался второй шанс, и я хочу им воспользоваться по полной, — в глазах Льва нет ни капли раскаяния. Ни одной. В его омутах зияет пустота. Муж отходит к окну, скрещивает руки на груди, смотрит на дождь, который все не кончается и, даже не оборачиваясь, продолжает говорить:

— Чахнуть, сидя у кровати больной жены, я не собираюсь. Лучше я буду жить полной жизнью!

Я же все также сижу на кровати, обхватив колени, и чувствую, как мир снова идет трещинами. Как земля уходит из-под ног. Как воздух становится густым и вязким, и никак не получается вдохнуть полной грудью.

А ведь я “чахла”. Спала на соседней койке, мучаясь от боли. Не выходила на улицу, потому что боялась оставить его одного хотя бы на минуту. Держала Льва за руку, когда ему было плохо. Кормила его с ложки, когда у него не было на это сил. Я отдала мужу свою почку, когда его обе отказали. Не думала о себе ни секунды.

“Это же Лев”, — раз за разом повторяла мысленно. — “Мой муж. Моя жизнь. Мое все”.

А он… он отплатил мне изменой. С девчонкой, которую я действительно считала дочерью. С Кристиной. Моей племянницей. Дочкой Светы.

Закрываю глаза, и передо мной встают старые воспоминания.

Кристина маленькая, с бантами, бежит ко мне, приехав на мой день рождения.

“Тетя Аля, смотри, что я нарисовала!”

Я тогда повесила ее рисунок на холодильник и гордилась так, будто это моя собственная дочь нарисовала шедевр.

Я знала, что Кристина немного избалована. Еще бы, мать дула ей в мягкое место всю жизнь, исполняла каждый каприз, бегала перед дочуркой на цыпочках, лишь бы “Кристиночка была счастлива”. Я видела, что Света перегибает, но старалась не осуждать, все-таки это не моя дочь, хоть и одна кровь.

Но даже несмотря на все это, когда сестра просила помочь — деньгами, вещами, связями — я помогала. Когда Кристина поступала в университет, я оплатила половину обучения. Когда племянница впервые влюбилась, а потом ей также впервые разбили сердце, я слушала ее слезные рассказы и гладила по голове. Когда Кристине нужна была работа, я устроила ее в свою фирму, на хорошую должность, с хорошей зарплатой. Я водила ее по кафе, покупала подарки на праздники, радовалась ее успехам, как своим.

Кристина часто звонила мне, называла меня “тетя Аля” и целовала в щеку, а я таяла.

У меня не было своих детей, наверное, поэтому я видела в Кристине ту самую дочку, которую очень хотела.

И в итоге — моя “малышка”, с которой мы были очень близки, сотворила нечто столь ужасное, что у меня не хватает слов. Она легла в постель с моим мужем. Пока я лежала в больнице. Пока я боролась за свою жизнь. Пока я думала, что Лев задерживается на работе. Пока я скучала по собственному мужу, он целовал ее. Пока я молилась, чтобы наши отношения наладились, Лев нашел мне замену.

Открываю глаза. Смотрю на Льва, который все так же стоит у окна, спиной ко мне, и не оборачивается. В моей груди поднимается что-то темное, тяжелое, удушающее. Я не хочу этого чувствовать, но не могу остановить.

— Лучше ты будешь жить полной жизнью… с моей племянницей? — спрашиваю удивительно ровным тоном, хотя у меня внутри все кипит, все горит, все рушится окончательно и бесповоротно. — Кристина в постели лучше, чем я? Или ты ее за интеллектуальные способности выбрал?

Глава 4

В этот момент нужно было видеть лицо Льва. То, как оно исказилось, как вытянулось, как глаза мужа широко распахнулись сказало мне обо всем. Лев явно не ожидал того, что я могу знать о его предательстве. Не говоря уже о том, что даже не догадывался о том, что я знаю, с кем у него случился адюльтер. То, что Света придет ко мне умолять уступить свое место ее дорогой дочурке, явно не входило в его планы.

И если честно, я сейчас испытала хоть немного, но удовольствия, видя живые эмоции на лице человека, который практически разрушил меня изнутри. Разрушил все, что я когда-то создавала и во что верила.

Я смотрю на Льва и не могу не думать о том, что Кристина — просто маленькая девочка. Впечатлительная, слишком сильно в одно место зацелованная, просто невоспитанная. Ее поведение можно пока еще списать на глупость, на молодость, на отсутствие мозгов. Но мой муж — взрослый мужик. Он должен прекрасно понимать, что делает, и нести ответственность за свои поступки. Лев должен понимать, что предательство, особенно такое, не прощается.

Вот только, похоже, ему на все плевать. Просто плевать. Потому что после секундного смущения, после того, как его лицо на мгновение становится растерянным и почти испуганным, в глазах мужа снова появляется твердое намерение. Он берет себя в руки быстро — слишком быстро для человека, которого только что уличили в столь серьезном “проступке”.

— Ты знаешь? — муж еще мгновение удивляется, а потом взмахивает рукой, будто отгоняет назойливую муху. — Неважно.

Лев, видимо, не хочет знать, откуда я обо всем узнала. Не хочет разбираться в происходящем, выяснять подробности, оправдываться или объясняться. Такое чувство, что у него даже груз с плеч спадает, ведь они опускаются. Сам же Лев дышит гораздо свободнее, будто испытал только что самое огромное в жизни облегчение.

А потом он признается… спокойно, почти равнодушно смотрит на меня своими серыми глазами и говорит:

— Все куда прозаичнее. Я просто-напросто влюбился в Кристину. И уверен, мы с ней можем построить что-то стоящее.

Я же не могу поверить в то, что слышу. В то, как легко этот человек, который когда-то был для меня самым родным, самым близким, самым любимым, отказывается от нас. От десяти лет. От всего, что было. От меня.

Не удерживаюсь — слова срываются с губ раньше, чем я успеваю их обдумать:

— А как же я? — мой голос дрожит, хотя я честно старалась держать его ровным. — Как же то, что я сейчас лежу в больнице и возможно… возможно, потеряю единственную почку, которая у меня осталась, после того как я тебе отдала другую?

Не успеваю закончить. Лев резко оборачивается ко мне, его лицо становится жестким, почти злым.

— Ага, — перебивает он. — Я так и знал, что ты мне это припомнишь. Я вообще-то тебя не просил мне ничего отдавать. Ты сама приняла решение стать донором. Тебя предупреждали о последствиях — что если со второй твоей почкой что-то случится, может быть плохо. Но ты решила спасти жизнь любимого человека, за что я тебе, конечно, благодарен. Но прости, всю жизнь расплачиваться за твою… твою!... доброту уж точно не собираюсь, — муж делает шаг ко мне, а я чувствую, как воздух в палате становится плотным, тяжелым, почти невыносимым. — Поэтому давай прекращай нести всякий бред. В любом случае, вернуть тебе почку я все равно не смогу — она теперь не твоя, а моя. И да, Алла, жить с нелюбимой женщиной, тем более, больной женщиной, только из-за того, что она однажды проявила доброту, я точно не собираюсь. У меня одна жизнь! Понимаешь? Одна! И тратить ее зря было бы кощунством. Не говоря уже о том, что ты сделала хорошо не только мне, но и себе. Если бы ты не спасла жизнь любимого человека, все равно не простила себя. Поэтому не надо тут строить из себя обиженку. Давай просто разойдемся подобру-поздорову и не будем друг другу жизнь портить. И чувство вины мне навязывать тоже не надо, я собираюсь прожить свою лучшую жизнь. Тем более, у меня появился второй шанс, — Лев выдает эту тираду на одном дыхании, так, словно много раз репетировал ее перед зеркалом.