И что, моя гордость стоит их жизни?

Нет.

Горло сжимает так сильно, что приходится сделать несколько коротких вдохов. Пальцы дрожат, когда открываю чат с бывшим мужем.

Печатаю.

Стираю.

Снова печатаю.

“Да. Я согласна извиниться.”

Смотрю на эти слова и чувствую, будто сама себе в лицо плюнула.

Но отправляю.

Потому что моя гордость не стоит того, чтобы сломать множество жизней. И не стоит того, чтобы потерять все, что я когда-либо строила.

Глава 35

На свидание с Дмитрием я собираюсь так, будто иду не в дорогой ресторан, а на собственную казнь.

И, если честно, разница не такая уж большая.

Перед шкафом стою минут двадцать, перебирая платья, костюмы, блузки и каждый раз раздраженно отбрасывая вещь обратно. Красивое — нет. Слишком женственное — тем более нет. Я не собираюсь выглядеть так, будто старалась для этого кобеля. Не собираюсь давать Дмитрию ни одного лишнего повода думать, что он хоть на миллиметр меня прогнул.

В итоге выбираю серые брюки прямого кроя, черную водолазку под горло и длинный пиджак, который делает фигуру почти строгой, почти закрытой, почти невзрачной. Волосы собираю в низкий пучок. Макияж минимальный — тон, тушь, бальзам для губ. Никаких украшений, кроме тонких часов на запястье.

Смотрю на себя в зеркало и киваю.

Выгляжу идеально.

Не красивая. Не доступная. Не сломленная. Просто женщина, которая пришла забрать обратно свою жизнь, пусть даже для этого придется один вечер сидеть напротив человека, от которого выворачивает.

Такси везет меня через вечерний город, а я все время смотрю в окно, пытаясь дышать ровно. Фары размазываются по мокрому стеклу, улицы текут мимо темными полосами, люди спешат по своим делам, и почему-то хочется им позавидовать. У них, наверное, обычный вечер. У кого-то ужин, у кого-то кино, у кого-то ребенок не хочет делать уроки. А у меня — свидание с мерзавцем, перед которым я должна публично извиниться за то, что не позволила ему себя унизить.

Какая прелесть.

Ресторан оказывается именно таким, каким я его представляла.

Дорогой. Тихий. Слишком уединенный.

Темный фасад, мягкий свет у входа, тяжелые двери, услужливый администратор в черном костюме. Внутри пахнет дорогим вином, воском, мясом на гриле и чужими деньгами. Зал почти пустой. Нет, не почти. Пустой полностью. Накрыт только один столик в глубине, у панорамного окна, за которым мерцает ночной город.

И я сразу понимаю: ресторан закрыли под эту встречу.

Ну конечно.

Дмитрий хочет спектакль, но без случайных свидетелей.

Лев встречает меня у гардероба.

В темном костюме, с идеально завязанным галстуком, с лицом человека, который последние сутки спал плохо, но упорно делает вид, что все контролирует. Смотрит на меня оценивающе, цепко, задерживается на пучке, на водолазке, на закрытом пиджаке и едва заметно хмурится.

— Ты специально так оделась? — тихо спрашивает бывший, подходя ближе.

— А ты ожидал вечернее платье и красную помаду? — поправляю рукав пиджака, не давая ему забрать у меня пальто. — Прости, не сегодня.

Лев сжимает челюсти, но спорить не начинает. Только наклоняется чуть ближе и говорит ниже, жестче:

— Веди себя прилично.

Я медленно поворачиваю к нему голову.

— Смешно слышать это от тебя.

— Алла.

— Что? — смотрю на бывшего в упор. — Почему ты вдруг решил, что это сработает? С чего ты взял, что Дмитрий после моего “простите” перестанет давить? У него что, резко вырастит совесть между закуской и десертом?

Лев тяжело вздыхает и проводит ладонью по лицу.

— Потому что ему нужно тебя унизить, — произносит бывший тихо, глядя не на меня, а куда-то в сторону зала. — Он знает, что ты бы ни за что сама к нему не пришла. Знает, что не согласилась бы на встречу. Ему нужно увидеть, как ты садишься напротив, извиняешься, признаешь, что была неправа. Возможно, он захочет это записать. Возможно, нет. Но смысл не в извинениях, Алла. Смысл в том, чтобы показать: он выше. Он может заставить людей играть по своим правилам.

— Какая прелесть, — губы сами кривятся. — Спасибо, что так вдохновляюще объяснил.

— Не надо сарказма, — Лев делает шаг ближе, и я чувствую его прежний запах — дорогой одеколон, табак, что-то древесное. Когда-то от этого запаха у меня кружилась голова. Теперь в груди просто что-то неприятно тянет. — Ты сохранишь фирму. Сохранишь людей. Сохранишь все, что построила после нашего развода. Поэтому сейчас мы пойдем туда. Чинно. Мирно. Без твоих колких выпадов.

— Моих? — тихо переспрашиваю. — Конечно. Главная проблема всегда была в моем языке.

Лев смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать. Может, извиниться. Может, заткнуть. Может, напомнить, что я сама согласилась. Но в итоге просто отводит взгляд и идет вперед.

Я следую за ним.

Каждый шаг дается тяжело.

Внутри все натянуто до предела, как струна, которую вот-вот порвут. Каблуки стучат по темному паркету, официант бесшумно отступает в сторону, где-то тихо играет фортепиано. Слишком красиво. Слишком дорого. Слишком мерзко для того, что здесь должно произойти.

Дмитрий сидит за столиком у окна.

В дорогом костюме цвета мокрого асфальта, с расстегнутой верхней пуговицей рубашки, с бокалом красного вина в руке. На пальце уже нет кольца. Конечно. Зачем носить символ брака, когда жена, скорее всего, собрала чемодан, плача в ванной, слушая запись того, как ее муж угрожает другой женщине?

При виде меня Дмитрий широко улыбается.

Не просто улыбается — скалится.

— А вот и наша гордая Алла Сергеевна, — тянет он, даже не пытаясь подняться. — Все-таки явилась. Не запылилась, не рассыпалась, даже себя вести почти научилась. Садись давай.

Меня передергивает.

Лев бросает на меня предупреждающий взгляд и отходит к соседнему столику. Не далеко. Достаточно близко, чтобы все видеть и слышать. Достаточно далеко, чтобы Дмитрий чувствовал себя хозяином положения.

Сажусь напротив.

Спина прямая. Пальцы на коленях сцеплены так крепко, что ногти впиваются в кожу через ткань брюк. Улыбаться не собираюсь. Смотреть вниз — тоже.

Официант тут же подходит с бутылкой вина, и Дмитрий лениво кивает на мой бокал:

— Налейте даме.

— Я не пью, — ровно произношу, не глядя на официанта.

— Сегодня пьешь, — Дмитрий откидывается на спинку кресла и смотрит на меня со знакомым, липким, мерзким удовольствием.

— Нет, — перевожу взгляд на него. — Я не пью. Мне нельзя.

— Ах да, — он щелкает пальцами, будто вспомнил смешную деталь из анекдота. — Ты же у нас калека. С одной почкой. Точно. Все равно наливайте. Пей, кому сказал.

Официант замирает.

Мне хочется встать.

Хочется взять бокал и выплеснуть ему в лицо.

Хочется сказать, что он жалкий, мелкий, грязный человек, который даже в дорогом ресторане пахнет не деньгами, а гнилью.

Но я напоминаю себе: один вечер.

Всего один.

Смотрю на официанта и спокойно киваю:

— Налейте.

Вино льется в бокал темной, густой струей. Беру его за тонкую ножку, подношу к губам, но не пью. Просто держу. Главное, чтобы Дмитрий видел, что я взяла, чтобы подумал, что у него получилось меня прогнуть.

— Ну что, — он наклоняется вперед, опираясь локтем о стол, — стоило оно того?

— Что именно? — ставлю бокал на стол, так и не сделав глоток — глотаю лишь слюну.

— Разрушить мою жизнь, — голос мужчины становится тише, злее. — Отправить записи моей жене. Устроить мне проблемы. Ты хоть представляешь, что натворила?

Я смотрю на него и вдруг понимаю, что язык снова живет отдельно от инстинкта самосохранения.

— Вашу жизнь разрушили вы, Дмитрий. Как и все мужчины, которые изменяют своим женам, а потом удивляются последствиям.

Глаза мужчины темнеют.

Лев у соседнего столика едва заметно напрягается. Вижу боковым зрением, как он ставит стакан на стол, как поворачивает голову в нашу сторону, как его пальцы замирают на салфетке.