А сегодня…

Сегодня прошлое пришло само. Вломилось в офис, потом на благотворительный вечер, потом в кабинет Андрея Викторовича. Кричало, обвиняло, требовало, тянуло из меня очередную часть жизни, словно я действительно создана для того, чтобы меня разбирать по кускам.

— Алла Сергеевна, — голос Андрея Викторовича возвращает меня обратно.

Вздрагиваю и понимаю, что стою с шаром в руках и смотрю в одну точку.

— Что?

— Вы опять ушли куда-то далеко, — усмехается мужчина.

— Неважно, — отмахиваюсь.

— Важно. Но сейчас не будем туда ходить, хорошо?

Андрей Викторович подходит ближе. Берет другой шар, темно-зеленый, тяжелый, с глянцевым блеском, и вкладывает его мне в руки.

— Сейчас ваша задача — просто расслабиться, — не произносит, требует. Странно, что у меня внутри не поднимается волна протеста, когда слышу подобное обращение. Мне хочется… подчиниться? Вот же черт! — Забыть обо всем: о племяннице, бывшем, болезни, работе, обещаниях, которые вы давали самой себе. Обо всем.

Резко поднимаю глаза на Андрея Викторовича.

— Вы слишком много себе позволяете, — стискиваю челюсти.

— Знаю, — спокойно отвечает он. — Но иначе вы снова сбежите в голову.

Хочу сказать, что не сбегаю… что у меня просто есть мозг, которым я привыкла пользоваться… что этот мужчина не имеет права так точно видеть меня насквозь. Но слова не идут, потому что внутри что-то болезненно дергается от его фразы.

Сбежите в голову.

Да, я именно так и делаю — сбегаю в голову. Снова и снова. Думаю, анализирую, вспоминаю, сравниваю, выстраиваю стены. В голове безопаснее, можно спрятаться от тела, которое помнит прикосновения, от сердца, которое однажды уже поверило не тому человеку, от желания, которое сейчас, против моей воли, медленно просыпается рядом с этим мужчиной.

— Держите шар вот так, — Андрей Викторович показывает, но я все равно делаю неправильно.

Очередной бросок снова выходит ужасным. Шар уходит в сторону, в желоб, и я раздраженно выдыхаю:

— Да что ж такое…

— Вы слишком зажимаете кисть, — констатирует мужчина.

— Может, просто у меня нет таланта? — тяжело и немного обреченно вздыхаю.

— Талант тут ни при чем, — хмыкает Андрей Викторович.

— Очень утешительно, — закатываю глаза.

Хочется обидеться на мужчину, но почему-то не могу. Где-то глубоко внутри себя понимаю, что сейчас напоминаю маленькую девочку, которой нужно все и сразу, иначе она разрыдается.

— Вам нужно почувствовать движение, а не пытаться командовать шаром, — объясняет доктор.

— Я не командую шаром! — Ага-ага, еще бы и ножкой топнула.

Как Андрей Викторович терпит меня и мое сегодняшнее поведение? Похоже, у него действительно ангельское терпение, раз он совершенно спокойно произносит:

— Командуете. И, кажется, он сопротивляется.

Невольно смеюсь. Коротко, неожиданно для самой себя. Смех вырывается как-то сам, ломает напряжение, и я вдруг понимаю, что уже несколько минут не думала о Кристине. Не слышала в голове ее “я умру”. Не видела лицо Льва. Не представляла больничную палату, аппарат диализа, свои руки с синяками от игл.

Я просто стою в боулинге, в смешных ботинках, в вечернем платье, рядом с мужчиной, который почему-то решил, что лучший способ вытащить меня из ада — заставить катать шары.

И это работает.

Черт побери, это работает.

— Еще раз, — говорит Андрей Викторович.

— Вы издеваетесь? — вздыхаю.

— Нет, учу, — мужчина улыбается уголками губ.

— Слишком настойчиво.

— Я врач, — он пожимает плечами. — Это профессиональное.

Андрей Викторович подает мне шар, и я снова пытаюсь. Сначала пальцы ложатся неправильно, потом я слишком резко замахиваюсь, потом спотыкаюсь почти на ровном месте, потому что подол платья мешает сделать шаг. Андрей Викторович мгновенно оказывается рядом, придерживает меня за локоть, и я чувствую его ладонь — теплую, сильную, уверенную.

— Осторожно, — журит он.

— Я в порядке, — выдыхаю слишком быстро.

— Вижу, — смотрит на меня с нежностью.

— Не надо меня держать, — жар распространяется по всему телу от простого мужского прикосновения.

— Тогда не падайте, — произносит он с хрипотцой в голосе.

Желудок делает кульбит. Но я быстро беру себя в руки и делаю шаг в сторону, создавая между нами хоть немного расстояния и лишая себя поддержки Андрея Викторовича в виде его руки,

Мужчина же опять улыбается, и злиться, хотя я пытаюсь, почему-то становится невозможно.

Следующий бросок тоже проваливается. Шар снова уходит в желоб, и я уже не выдерживаю — отворачиваюсь, закрываю лицо ладонью и тихо стону.

— Это унизительно, — огорченно стону.

— Это игра, — спокойствию мужчины можно позавидовать.

— Для вас — игра. Для меня — доказательство того, что некоторые вещи лучше не начинать.

— Нет, — говорит он уже серьезнее. — Для вас это доказательство того, что можно ошибаться и ничего страшного не случится.

Замираю.

Фраза вроде бы простая, но бьет куда-то глубоко. Туда, где живет та самая Алла, которая однажды ошиблась в мужчине и заплатила за это почкой, браком, семьей, верой в себя и почти жизнью. Туда, где до сих пор лежит страх: если ошибешься снова — не выживешь.

Андрей Викторович будто понимает, что попал в больное место. Подходит ближе, но не трогает.

— Алла, — впервые за вечер произносит без отчества.

И от этого у меня внутри все сжимается.

— Не надо, — шепчу я.

— Что не надо?

— Так меня называть.

— Почему?

Потому что так слишком близко. Потому что “Алла Сергеевна” — безопасно, это броня, табличка на двери кабинета, подпись в договоре, имя женщины, которую уважают и боятся. А “Алла” — это я. Настоящая. Та, которая когда-то плакала в больничном туалете. Та, которая ночью смотрела фотографии бывшего мужа с племянницей. Та, которая сейчас стоит посреди боулинга и боится не шара, не игры, а собственных чувств.

— Просто не надо, — повторяю тише.

Мужчина несколько секунд смотрит на меня, потом кивает.

— Хорошо. Тогда еще один бросок, Алла Сергеевна.

Смешок вырывается помимо воли.

И это спасает.

Напряжение немного отступает, я снова беру шар, снова становлюсь у дорожки, снова пытаюсь выстроить движение, но ничего не выходит. Андрей Викторович наблюдает пару секунд, потом медленно подходит ко мне сзади.

Я чувствую это раньше, чем вижу — по коже пробегает дрожь.

— Что вы делаете? — спрашиваю, не оборачиваясь.

— Исправляю технику, — произносит он чуть ли не шепотом.

— Я могу сама, — пищу. Черт, я действительно пищу.

— Можете, — в голосе мужчины не слышится ни доли сомнения. — Но пока не получается.

— Очень тактично, — качаю головой.

— Зато честно, — выдыхает он мне в макушку, а я подскакиваю.

Андрей Викторович становится совсем близко. Настолько близко, что его грудь касается моей спины, и я мгновенно перестаю дышать.

Глава 20

Все вокруг будто отдаляется — музыка, смех, грохот шаров, голоса людей. Остаются только ощущения от мужского прикосновение. Тепло тела Андрея Викторовича, которое проникает через тонкую ткань моего платья. Его дыхание у моего виска. Мужская рука, которая осторожно ложится поверх моей, направляя пальцы в отверстия шара.

Сердце начинает колотиться так сильно, что мне кажется — Андрей Викторович услышит.

Обязательно услышит.

— Дышите, — тихо говорит он.

— Я дышу.

— Нет.

Хочется спорить, но я слишком быстро понимаю, что мужчина прав.

Воздух действительно застрял в легких. Ком подступил к горлу, руки стали ватными, а тело — слишком живым, слишком чувствительным, слишком моим, хотя я столько лет старалась забыть, что оно вообще умеет хотеть чего-то, кроме покоя и безопасности.

— Просто расслабьтесь, — говорит Андрей Викторович у самого уха. — На секунду. Не думайте о том, что было. Не думайте о том, что будет. Не думайте обо мне, если это мешает. Думайте только о движении.